— Что?… Что ты сказал? — крикнул он, задыхаясь от гнева.
Мальчик, ошеломленный его бурным натиском, но совершенно не обнаруживая страха, ответил запальчиво:
— Черепаха!.. Фашист!.. Не смей меня трогать!
Эрна повелительно крикнула:
— Окура-сан, сейчас же пустите!
Барон Окура, не зная, как сорвать злость и обиду, продолжал трясти мальчика за плечи, взволнованно бормоча:
— Нет, что ты сказал?… Как ты смел?
Сйодзи раздвинулись, и в комнату вошел Онэ. Спокойный и тихий, он сделал несколько ровных шагов навстречу барону и, улыбнувшись, но в то же время чуть побледнев, вежливо произнес:
— Пустите моего мальчика!
Окура, все еще не придя в себя, не разжимая сведенных на курточке пальцев, с хриплой угрозой выдохнул:
— Я его из Японии выброшу!.. Что он сказал?
— Это мой сын. Что сказал он — сказал я. Покорно прошу пустить! — проговорил Онэ так же учтиво.
Он протянул медленно руку к скрюченным пальцам барона, готовый разжать их силой, тихий и непреклонный, как первое дыхание тайфуна.
Барон Окура невольно разжал кулаки, попятившись суетливо к креслу и помрачнев от нового приступа ярости. Казалось, сейчас случится нечто страшное: рука барона уже скользнула в карман за револьвером. Но впереди журналиста и мальчика разгневанно встала Эрна, смотря Окуре прямо в лицо.
— На маленького!.. Как вам не стыдно? — произнесла она с досадливым возмущением, язвительно подняв брови.
Барон невольно смутился. Онэ, отходя с сыном в сторону, громко сказал:
— Такие люди привыкли слабых…
— Что-о? — оглянулся Окура, грозно насупясь.
— Не смейте ссориться! — топнула ногой Эрна, гневно повысив голос. — Окура-сан, я вам приказываю извиниться. Вы показали себя отвратительным. Могли изуродовать мальчика.
Барон угрюмо опустил голову.
— Он, этот мальчишка, оскорбил меня.
— Он извинится тоже.
Чикара от этих слов порывисто схватил с подоконника свою ученическую фуражку и, нахлобучив ее на голову потянул отца к двери.
— Перед ним?…
Он состроил смешную гримасу злобы и отвращения в сторону барона.
— Пусть черепахи перед ним извиняются!.. Папа, пойдем!
Онэ спокойно взял шляпу.
— Пойдем, сын!.. До свидания, Эрна-сан!
Когда дверь за ними захлопнулась, Эрна посмотрела на притихшего гостя с явным неудовольствием. Безобразная вспышка ярости из-за пустого слова ребенка ее возмутила.
— Фу, как неприятно!.. Я считала вас таким сдержанным, а вы бешеный.
Барон Окура, уязвленный ее упреком, осклабил лицо в кривой улыбке.
— Ничего. Все уже хорошо. Я спокойный.
— Не похоже.
Тогда он угрюмо и подозрительно осмотрелся кругом.
— Здесь стены. Могут быть снова люди… Но я непременно должен вас видеть и говорить. Я очень прошу прийти ко мне.
Она решительно и спокойно ответила:
— К вам?… Никогда!
— Разве я вас оскорбил?
— Нет. Но занятия кончены. Я больше не буду у вас работать. Зачем я пойду?
Он молчал, порывисто переводя дыхание. Лицо его приняло необычайное выражение грусти, даже покорности, но он продолжал смотреть на нее неотступно и пристально как будто надеясь смягчить ее сердце безмолвным признанием ее власти.
— Хорошо, — сказал он уступчиво. — Мы можем встретиться в любом месте, где захотите, но только без таких стен. Я должен говорить с вами об очень важном, и я хочу, чтобы вы меня поняли. Неужели вы не свободны завтра или в другой день?… Ну, хотя бы на полчаса! -
Эрна покачала отрицательно головой, хотя ее любопытство, обычное любопытство молодой женщины, которая думает, что ее сильно любят, и без серьезного отклика в сердце все же хочет узнать до конца эту приятную для нее силу чувства другого, было невольно Затронуто.
— Нет, я никуда не пойду! — ответила она твердо.
— На тридцать минут!.. Неужели так трудно?… О, как я ошибся в вас! Вы причиняете мне жестокую боль.
Бесцветные узкие губы его действительно жалко дрогнули.
На минуту Эрна почувствовала к нему сострадание, но, вспомнив о словах брата, с холодной решимостью ответила:
— Вы вынуждаете меня быть откровенной. Хорошо, я скажу тогда прямо: мне неприятно с вами встречаться; я узнала о вас много плохого. Из-за вас, говорят, арестован один из моих друзей, профессор Таками.