Глава 1. Алиса.
Раз. Два.
Вперёд. Назад.
Качели маятником поднимались до самой высшей точки, чтобы потом с ухающим звуком полететь в другую сторону. После череды апрельских дождей воздух оседал на лёгких каплями предстоящего лета и ушедшей теперь уже совсем зимы. Облака кусками размокшей сахарной ваты плавали в ещё не просохших на асфальте лужицах. Ночью была гроза, но сейчас с свете солнца она казалась Саманте не более чем отголоском чьего-то рассказа о раскроенном небе. Она даже не вспоминала, как в душащей тревоге влезла в кровать к сестре, как сжала её потные ладони и как заснула только после этого.
Раз. Два. Раз. Два.
Сейчас она даже не смотрела на сестру, разглядывающую пробивающийся сквозь трещины в асфальте площадки клевер. Мир смазывался, раскачивался взад и вперёд, тянулся вслед за движением качелей, и Алиса была в нём не более чем ещё одним цветастым мазком краски.
Раз. Два. Раз. Два.
— Я тоже хочу, — пятно издало звуки, невольно заставляя Сэм бросить взгляд в её сторону. — Дай мне покачаться.
— Нет, — протяжно бросила Саманта, и голос её унёс северо-восточный ветер.
— Ты уже давно качаешься, — тоном, граничащим с хныканьем, протянула Алиса. — Не жадничай. Ну пожалуйста, Сэмми.
В круговерти раскачивания, которое не только не замедлилось, а стало ещё сильнее, Саманта с трудом сфокусировалась на какой-то миг на сердечке лица сестры. Глаза цвета зелёного яблока были сухими, но вежливая мольба вперемешку с наивным очарованием наполняли их до краёв. Саманта мысленно очертила вокруг себя границу с неприступными стенами, через которые этот взгляд пробиться никак не мог.
— Не ной. Я тебе не родители и не миссис Коуч.
Раз. Два. Раз. Два.
— Миссис Коуч похвалила меня, потому что я лучше.
Качели вдруг резко затормозили. Подошва обуви с характерным хрипом проехала по асфальту, приводя мир в статичное состояние. Саманта внимательно поглядела на сестру, растрёпанные от ветра амарантовые волосы пожарищем взметнулись и медленно осели, когда она остановила качели.
— Она похвалила тебя, потому что ты подлиза.
Алиса всегда была слабее, тише, мягче. Сэм была костром, Алиса — домашним очагом. Сэм была дикорастущим ликорисом, Алиса чайной розой в горшке. Сэм была Колумбом: пересекала широты и пальцем следовала по извилистым берегам на картах. Алиса оставалась Жаклин Кеннеди: носила красивые платья и собирала пасторальные картинки. Разрыв был слишком большим: и во времени, и в характерах.
— Просто я готовилась к тесту, а ты нет, — светлое лицо Алисы, обёрнутое веснушками, вдруг приняло злорадно-торжествующее выражение.
Саманта поглядела на это изменение, поглядела на блики солнца в зелёных радужках — таких же как у неё. А потом опустила глаза, чтобы поглядеть на собственное отражение в луже на асфальте. Лицо у неё стало совсем красным. Она почувствовала, как спина покрылась мурашками, как зубы впились в края губ.
— Просто ты хвастливая идиотка! — нарастающий гул голоса в голове сорвался, вылился почти в крик. — Ты подлизываешься к миссис Коуч, к другим учителям, к родителям! Ко всем!
— Хватит, Сэм! Не то я уйду и брошу тебя тут одну, поняла?!
Алиса словно отзеркаливает злость сестры. Сэм даже не отдаёт себе отчёта в том, с какой силой ногти впиваются в ладони, оставляя отпечатки формы полумесяца. Просто сжимает кулаки, стискивает зубы, чтобы выдавить сквозь зубное сито несколько слов:
— Никуда ты не пойдёшь!
Впервые Саманта физически ощутила зуд в ладонных впадинах. Захотелось ударить мелкую зазнайку. Ударить со всей силы так, чтобы она упала на этот старый асфальт и разбила колени, перепачкала новые гольфы, подаренные родителями на Пасху. Она протянула руку, чтобы схватить сестру за запястье, но та вывернулась, как уж, песком просочилась сквозь пальцы Саманты. Спустя секунду она уже бежала к выходу с площадки.
— Я тебя не отпускала, жопная ты дура! — не своим голосом зверёныша орёт Саманта, сама не зная, где в тринадцать лет набралась таких слов.
— Отвали! Я всё расскажу родителям!
— Нет! Нет! — как загипнотизированная твердит Сэм в спину удаляющейся Алисе.
Она успевает догнать её за воротами, рукой хватает аккуратную косу, заплетённую с утра матерью. Сама Сэм никогда не давалась в руки, едва дело доходило до волос. Она терпеть не могла, когда кто-то касался медных прядей, и криками доводила мать до исступления, пока та наконец не смирилась. В конце концов, у неё всегда была другая послушная голова рядом.