— Даже если вы покинете нас, я хочу, чтобы вы знали, что давно заслужили право стать уважаемым членом нашего скромного общества. Не знаю, почему я раньше вам не сказал.
Он смотрит сначала на женщину, потом оборачивается, чтобы поглядеть на стену позади алтаря. Там, где в обычных церквях висит распятие или изображение Девы Марии, на белой потрескавшейся краске лежит красное покрывало, сплошь состоящее из отпечатков рук. Новые алые покрывают старые тёмно-багровые. Редко кто достаточно высок, чтобы оставить след ладони выше шести футов от земли. К тому же, никто не стремится отбиться от общей массы и оставить след где-то в стороне. А потому большинство отпечатков сливаются в одно сплошное пятно цвета киновари, расходившееся лучами от очага — самого первого отпечатка ладони в самом низу стены. Несмотря на всеобщее скопление рук, этот не тронут, не запятнан ни одной каплей краски. Это было очертание ладони Джона. Чуть выше — широкая ладонь Ионы и узкая, аккуратно очерченная — Рут.
— Вы говорите?.. — мать опасливо глядит в сторону стены, будто боится, что это слишком дерзкая надежда, но улыбка собеседника только подтверждает её. — Ох, спасибо, Джон! Это так... я так счастлива!
Сэм сама не улавливает, как презрительно хмыкает. Это вырвается случайно, но ей кажется воздух накалился. Иона делает полшага вперёд, теперь стоя так, что обернись Саманта, она бы столкнулась с ним в буквальном смысле лицом к лицу. Но она не оборачивается, только с вновь нарастающим напряжением наблюдая, как её всегда спокойная и медлительная мать с прытью дикой кошки оказывается у стены и выдергивает торчащий из неё нож с красивой авторской рукояткой — собственность Ионы. Отчего он там оказался, Сэм не знает, да и это не важно. Она даже не сразу понимает, что её мать хочет сделать. Только дёргается вперёд с одним желанием — остановить мать, независимо от того, что она задумала. Но рука Ионы — твёрдая и ледяная — сжимает ей локоть, не давая сделать и шага. Мать касается лезвием ладони и резким движением проводит ножом ровную линию, даже не вскрикнув, не дёрнувшись. Даже не поколебавшись. Размазав кровь по другой, нетронутой ладони, она с упоением прикладывает её к белой стене, на миг даже прикрыв глаза. Саманта видит, как дрожат у неё ресницы, как лёгкая блаженная улыбка трогает её губы, как кровь капает на доски пола и просачивается сквозь них куда-то вниз. Видит, и знает, что и Джон тоже это видит. Он стоит полубоком, будто бы смотря больше на них с Ионой, чем на её мать, но он видит. И только когда спустя десяток секунд мать отнимает руку, любуясь на неуместно яркий след свежей крови, он двигается с места.
— Вовсе не обязательно было делать это так... радикально, — Джон забирает из её рук нож, и мельком оглядывает приподнятую руку. — Теперь нужно обработать рану и перевязать. Иона, ты не поможешь?
— Конечно. Идёмте, миссис Монтгомери.
Пальцы на локте разжимаются, а Саманте кажется, что без этой физически ощутимой подпорки, она рухнет на пол. Иона шагает мимо, оставляя в воздухе железный привкус, и, взяв миссис Монтгомери за плечо, уводит прочь. Проходя мимо Сэм, она снова улыбается, коснувшись пальцами нетронутой руки её щеки. Натянутое, вымученное сокращение мышц, которое и улыбкой-то трудно назвать, занимает нижнюю половину лица Саманты. Она ещё какое-то время смотрит вслед матери. Влажный след крови на её щеке жжёт, будто это кислота.
— Ты правда хочешь лишить свою мать спасения? — будто бы между прочим звучит вопрос.
Она поворачивается, слыша, как захлопнулась дверь. На лице нет выражения, будто она забыла, что Джон всё ещё здесь, всё ещё существует в этом мире. Это было невозможно, потому что весь этот мир крутится вокруг него, и эта короткая сценка наглядно это показала. В руке он держит кусок разбитой кристаллической панели.
— Я достану новые, — произносит Саманта, переступая через себя, и никто, даже она сама, не осознают, каким трудом ей даётся этот хладнокровный тон. — Я всё сделаю, как обещала.