— Отпусти меня!
— Нет!
— Я расскажу папе и маме! Они мне поверят! Они тебя не любят!
Сэм физически почувствовала, как слова ударили её куда-то в брюшину. Когда-то давно она прыгала в воду и пластом упала с высоты, ощутив, как всё в районе брюшины сплющилось в один блин. Вот и сейчас удар был такой же силы — на миг даже перехватило дыхание. А Алиса всё повторяла, будто на языке у неё таблеткой от кашля растворялась заевшая пластинка: «Не любят! Не любят!».
В какой-то миг её скулёж побитого щенка, её слова и всхлипы перемешались, одним потоком белого шума заполнили уши Саманты. Она потянула сестру за волосы, пытаясь оттащить от края тротуара, но та упёрлась пятками с упорством осла, не давая Сэм намотать волосы на руку. Потом поддалась назад и вдруг дёрнулась с такой силой, которой просто неоткуда взяться у ребёнка. Волосы атласной алой лентой заскользили по ладони. Сэм отчего-то сфокусировалась на этом событии, чётко видя, как разжимаются по инерции собственные пальцы.
Раз. Два. Раз. Два.
Мир снова начинает раскачиваться. Ей даже кажется на миг, что она слышит крик, в котором в очертании звуков угадывается имя «Алиса». Но Саманта поднимает голову не от этого звука, а от хрипа шин об асфальт. Резкий звук торможения лезвием проходится по слуху. Пахнет жжёной резиной.
Раз. Два. Раз. Два.
Всё вокруг размазывается по сетчатке глаза, будто Сэм смотрит на мир всё ещё с качелей. Глухой звук удара напоминает звук лопнувшего шарика. Только его ошмётки падают на голые плечи Саманты кусками расплавленной резины, впиваются в кожу, стекают, как воск. Тело приподнимает над землёй и отбрасывает на несколько метров вперёд. На фоне безмятежного майского неба Сэм видит лицо с застывшей пластиковой маской изумления на лице, и в глазах у неё темнеет. Не сразу, как бывает, когда выключаешь телевизор, но постепенно, будто закатилось солнце.
Раз. Два. Раз. Два.
Вдоль бордюра по краю дороги бежит ручеёк, и Саманта прослеживает его движение. Вниз по течению мутноватая вода становится землянисто-багровой, а после грязь и кровь стекают сквозь решётку, в которой застряли фантики, листья, палочки от Чупа-Чупсов, крышки и жвачки. Кто-то наступает на решётку, Саманта слышит, как он говорит с скорой помощью по телефону. Она делает шаг в сторону: не слишком близко, но достаточно, чтобы увидеть руку, испещрённую тонкими красными дорожками прямо вдоль по линиям на ладони. Одна из таких дорожек крестом пересекает линию жизни.
Раз. Два.
Даже вечный маятник рано или поздно замедляется, чтобы остановиться насовсем. Она вдыхает, моргает пару раз, глядя на то, как открывается дверь машины и как из салона выскакивает какой-то мужчина. Лицо у него бледное, как свежевыпавший снег, но глаза будто провалились в тёмные ямы. Он что-то произносит, но Сэм только угадывает по движению губ: «Матерь Божья».
Их собственная мать сейчас в двух кварталах отсюда. Возможно, читает что-то или готовит обед. Сэм вдруг в красках представляет себе, как заостряется её лицо, как оно искажается и сморщивается, делая её похожей на дряхлую старуху, хотя ей ещё даже нет сорока. А потом всё это опадает, ослушивается, как старая кожа, и она вдруг становится её матерью.
Раз.
Саманта отступает назад, бережно делая сначала один шаг, потом другой. Не поворачивается спиной, будто боится, что в неё полетят камни. Алисы уже не видно, её заслоняет рой людей, собравшихся полукругом.
Два.
Колени не гнутся. Ей кажется, что если она сейчас остановится, то её вырвет прямо на асфальт. Мир совсем замедляется, только отчего-то не становиться чётче. Солнце жирными кляксами впитывается в майку, прожигает острые шестерёнки позвоночника, выступающие сквозь ткань. Сэм горбится, будто булыжник в груди тянет к земле. Потом, когда красные огни машины скрываются за поворотом, разворачивается и срывается с места. В венах бьётся кровь, а в весеннем небе щебечут птицы. И они никак не пересекаются.
Глава 2. Простой ответ.
Монстры реальны, привидения тоже.
Они живут внутри нас и иногда берут верх.
— Стивен Кинг
Закат уходит, оставляя на горизонте кроваво-красные осколки — всё, что осталось от очередного дня. В воздухе странный для конца весны запах: горные травы, паданцы и ещё-то что специфическое, душное и сладкое. Но здесь, за четырьмя стенами из дерева пахнет совсем иначе. Бар стоит в центре этого маленького мирка между болот и вся южная вселенная вертится вокруг него, как прежде вертелась вокруг церкви, которую бар почти подпирает свои боком. Раньше можно было напиться, а с утра идти отмаливать грехи у отца (почти основателя) Джорджа. Раньше, но не сейчас. Сейчас церковь на болотах пустует, и сквозь щели между криво прибитыми на окна досками в неё проникает свет, разрезая пыльный пласт влажного воздуха. Впрочем, двери её открыты для всех, как и двери бара, и каждый выбирает то, что ему больше по душе.