Саманта берёт билеты на вечер этого же дня. В потрёпанную спортивную сумку отправляются документы, самая необходимая одежда и деньги. Всё остальное остаётся здесь, в доме, частью которого она считала себя, пока не обнаружила, что просто напросто пристрочила себя неаккуратной белой ниткой. А потому оторвать не составило труда.
А потом только дорога, прямой стрелой врезающаяся в горизонт. Засахаренные деревья обступают с двух сторон, пока она едет до аэропорта. Дворники размазывали сырой снег по лобовому стеклу, оставляя водянистые разводы. Сэм на секунду ловит отражение собственного лица в зеркале заднего вида: оно, как ксерокопия с фотографии в паспорте — хуже, кажется, быть не может. Воспалённые глаза скользят мимо отражения, впиваются в сырой асфальт. В списке дел на ближайшее время слишком много чекбоксов: склеить остатки самоуважения и гордости между собой, снова обрести мать, смириться, смириться и снова смириться. Серебро сыпется с неба, а на безымянном пальце Саманта вдруг обнаруживает золото.
Она останавливает машину на мосту, вглядываясь в застывшую йогуртовую воду, в которой наверняка застряли все рыбы. Промозглость забирается под одежду, снег налипает на волосы и ресницы. Саманта приближается к парапету, без жалости сдирает с себя кольцо — тонкий золотой обруч, так похожий на браслеты, что дарили рабыням в гаремах. Пустой внутри, такой же, как и она сама, и мир сквозь него абсолютно монохромный. Хватает одного резкого замаха. Сэм с остервенелой злостью швыряет кольцо, и оно улетает куда-то в темноту, чтобы упасть в воду с неслышимым звуком. Она просто надеется, что прошлое пойдёт ко дну вместе с этой вещью.
Глава 4. Захлопнутая дверь.
Самым первым приходит ощущение сдавленности, будто на груди лежит бетонная плита — не пошевелиться. Сэм раскрывает глаза только с третьего раза, чувствуя, будто её вывернули, как тряпичную куклу, а потом набили гниющим мясом и кусками переломанных трубчатых костей вместо опилок. Голова кружится. Во рту пересохло. Тело едва слушалось. В комнате только один приглушённый источник света. По ощущениям прошла вечность, а на деле сумерки едва успели смениться ночью. После пары минут неловкого изучения собственного искаженного тела, она заключает, что обошлась малой кровью. Перебинтовано плечо, нога, куча мелких ран и ссадин намазаны какой-то дрянью с резким запахом. И всё вроде бы как нужно, за исключением того, что она жива.
— Смирение — величайшая добродетель. Когда ты примешь свой грех и перестанешь сопротивляться, ты сможешь его искупить, — голос доносится откуда-то со стороны двери, и Саманте приходиться сделать над собой усилие, чтобы повернуть голову и разглядеть движение в полумраке.
Тень отделяется от стены, где, кажется, стояла всё это время и обретает форму. В тени пять футов и десять дюймов утрамбованного сапогами с толстым протектором спокойствия и непоколебимой уверенности. Тень носит тёмную густую бороду и имя Ионы. Сэм невольно вжимается спиной в подушки, наблюдая, как теплящийся под абажуром электрический свет, падая на его скрещенные на груди руки, высвечивает вены, взрывающие загорелую кожу словно корни вековых деревьев.
— Мы вроде договорились: я делаю вам батареи, а вы не лезете ко мне в голову.
Она и сама-то боится туда заглядывать. Но признавать этого не желает — отсюда и кошмары, находящие выход потаённые страхи. Саманта не соглашается, потому что не верит в искупление, а ещё и потому что это бы значило согласие со словами святош. Такую роскошь она себе позволить не может.
— Знаю. Не смог удержаться, — Иона вскидывает руки в капитулирующем жесте, но лицо его ничуть не меняется на при этих словах — губы всё так же растянуты ровной линией, а в радужках бледная корка исландских ледников.
Сэм знает, что он задаст неизбежный вопрос, а потому открывает рот первая, чтобы только увильнуть от темы и немного оттянуть неизбежное:
— Давно я здесь?
— Третьи сутки.
У Сэм ненадолго перехватывает дыхание. Ей казалось, она пролежала тут от силы день, судя по повреждениям всё было не критично. Мужчина делает ещё один шаг, и теперь его широкое лицо видно совсем хорошо: Сэм даже замечает, как двигается челюсть, будто на смазанных шестерёнках.