— Ох, милая. Что ты такое говоришь?
Сэм поджимает губы, наблюдая за тем, как лицо Джона украшает полуулыбка, теперь ещё более открытая. В глубине души она надеялась, что он вдруг помрачнеет, бросит что-то резкое, выставит напоказ огромную холодильную камеру, что носит внутри. Это хотя бы убедило бы её, что она поступает правильно. Но это его умиротворённая уверенность просто до тошноты изводила. За все эти годы Саманта ни разу не видела, чтобы он сделал хоть что-то серьёзное, страшное. Ну и что с того, что они скупили уйму земли вокруг форта, порой за бесценок? Она не находила это достаточным, что понять, откуда у местных такая открытая неприязнь, местами перерастающая в ненависть. Слоганы вроде «Это наша земля. Тут наши деды жили, наши отцы жили и мы жить будем» отскакивали от её сознания, как шарики для пинг-понга. Сама Сэм никогда не была прикованна к какой-то земле, она никогда не была вековым дубом, уходящим корнями в родную землю, только перекати-полем. Нужно было что-то, чем она бы оправдала это ощущение напряжения, как перед огромным волком в глухом лесу.
— Полагаю, мне стоит сказать. Я вовсе не осуждаю тебя, Саманта. Мы все грешны, и я ни от кого не требую святости, даже от себя. Это нормально, мы люди. Но пока мы делаем вклад в общее дело, пока идём к искуплению — у нас есть шанс получить прощение.
Она только скептически изгибает бровь, и, видимо, это ещё больше забавляет Джона.
— То есть, клея для вас батареи, я могу попасть в рай?
Он обнажает ровный ряд белых зубов, но это не улыбка-оскал, улыбка-оправдание или улыбка-насмешка, скорее улыбка-снисхождение. На складном и безусловно красивом лице ни грамма тревоги, печали или злости. Ни грамма тёмных оттенков.
— Персонально тебя Эдемский сад ждёт только после того, как ты смиришься, признаешься самой себе и разожмёшь, наконец, руку.
Чем больше он улыбается, тем сильнее Саманта сжимает кулаки. Она слышала, что никто здесь не удерживал людей насильно, у общины даже не было ограды и запертых ворот. Люди могли уйти в любое время, но никто ещё не ушёл.
Что ж, значит, она будет первой.
— А что если я не хочу?
— Мы все хотим искупления. Просто боимся признаться себе.
Это так же продуктивно, как швырять камни в реку, надеясь образовать насыпь, чтобы перейти на другую сторону. Джон так же непоколебимо и твёрдо стоит на своём, как форт за окном стоит на земле. Саманта понимает, что у неё нет никаких весомых и продуманных аргументов, а потому с настырностью ребёнка просто отрезает, давая понять, что уж она-то точно закончила этот разговор:
— Я не собираюсь это обсуждать.
Он примирительно разводит руками, будто не желает вступать в перепалку. Сэм всё ещё чувствует натяжение струн-нервов внутри, и оно никак не проходит, даже несмотря на миролюбивое выражение лица Джона и на такое лёгкое его согласие. Святоши жили тут в полной изоляции от внешнего мира, не считая редких вылазок за реку. Когда она сказала, что умеет собирать солнечные батареи, которыми можно оборудовать некоторые дома, чтобы не тратится на электроэнергию, эта новость была воспринята с таким восторгом, будто она сама была Христом, пришествия которого они тут все так ждали. Ей казалось, уйти отсюда будет куда труднее, потому что никто на многие мили вокруг не знал, как собирать батареи и никогда не задавался вопросом, как научиться.
— Я дам тебе время подумать, — он разворачивается на пятках так стремительно, обдав Сэм облаком лёгкого и ненавязчивого запаха ладана, что она даже немного опешила. — Миссис Монтгомери, община бесконечно обязана вам за ваши труды.
За короткий отрывок разговора Саманта уже успевает забыть о существовании в этой церкви матери, в той же мере, в какой забывает, что за спиной у неё гранитной скалой стоит Иона. Стоит Джону отвернуться, как Сэм вдруг начинает чувствовать, что вся её решительность иссякла, выжата до последней капли и плечи у неё немного опускаются, а вытянутая напряжённая фигура немного расслабляется. «Чего я так разволновалась из-за такого пустяка? Не станут же они держать меня здесь в самом деле!», — мелькает в голове вспышкой озарения.
— Это лишь скромная доля того, что я могу сделать для вас, — отвечает мужчине мать, улыбаясь ему, но ни как сыну, которого у неё никогда не было, а как отцу. — Для нас всех.
Впервые за всё время мысли Саманты устремились к матери. Она приросла к этому месту, она в плюще, овивающем изгороди и в комьях сухой земли на полях, которые обрабатывала вместе с другими святошами. Она в толстых стеблях подсолнуха, растущих у её дома за церковью и в стёртых камнях полуразрушенного форта. Она уже сама стала частью этого места, будто не было у неё никогда другого дома. Община предоставила ей новую семью, и она поспешила забыть старую. Сэм казалось, если бы тогда — долгие годы назад — она бы не согласилась приехать сюда, то мать не вспомнила бы и о ней. Но мысль о том, что уж если ей удалось договориться с Джоном, она сможет повлиять и на мать, придаёт ей твёрдости.