— Никогда, никогда не уходи так, — сказала она. — Я боялась, что ты не вернешься.
Эрнст тяжело опустился на кровать.
— Как знать, может, оно бы и лучше, — сказал он.
— Я написала отцу о тебе. Длинное-предлинное письмо. Сообщила, что ты просил меня выйти за тебя замуж.
— Так ведь я же не просил.
— Я предчувствовала, что попросишь.
— Предчувствовала?
— Вернее, ожидала. А ты что, не хочешь на мне жениться?
— Угу. Еще бы.
— Мы поженимся, — сказала она, — вернемся в Монреаль.
Придется выправлять документы — вот что это значит, подумал он. Если выправлять документы, обнаружится, что он здесь нелегально. Не исключено, что докопаются и про Ники. В полиции наверняка есть досье.
— Твой отец, — сказал он, — будет не в восторге.
— Ладно, — сказала она. — Никто не обязывает нас ехать в Монреаль. Можно остаться и здесь.
— Да, можно остаться и здесь, — повторил он.
И тут же с такой яростью набросился на нее, что она опешила:
— Наткнись ты на мертвеца на канадской улице, ты бы остановилась, сбежались бы прохожие, вызвали бы полицию, а там, откуда я, в таком случае побыстрее проскакивают мимо. Посмотреть на мертвеца и то не рискуют.
— Эрнст, Эрнст, любимый. Все это в прошлом. Ну почему ты…
— Твои родные возненавидят меня, прежде чем увидят.
— Ну так не поедем в Канаду, никто нас не неволит. Я же тебе сказала. Главное — быть вместе.
— И оставаться здесь?
— Да.
Как же, как же, подумал он. Оставаться здесь. А прямо под нами — Норман.
— Эрнст, мы любим друг друга. К черту их всех.
— Множество людей любят друг друга. И что из этого?
— К черту их всех.
— Какой ты еще ребенок.
— Я сказала: к черту их. Да пошли они все. — И чуть спокойнее добавила: — Мы любим друг друга. Это же прекрасно, разве нет?
— Мы любим друг друга, — устало повторил он.
— Ну да.
— А мой отец перебегает из зоны в зону. И будет бегать так до самой смерти.
— Мы возьмем его с собой.
— Как же, как же, — сказала она, — а с ним и мать. Она, насколько мне известно, живет сейчас с английским сержантом из Блэкпула.
— Прихватим и сержанта из Блэкпула.
— Угу, и моего дядю Ганса к ним в придачу, — сказал Эрнст. — Ганс — он идиот. Для него война тянулась слишком долго.
— Прихватим и его.
— И детей, — сказал он. — Непременно надо взять с собой и детей. Пусть себе гуляют на раздолье, в полях. И чтоб никаких тебе молодежных организаций, никаких тебе отчетов по самокритике. Одни кисельные реки с молочными берегами да березовая каша. Каша детям очень полезна.
— Полезна детям? Это еще что такое?
— Ты права, детка, никакой каши. Но куда, — спросил он, — куда мы идем?
Салли ничего не ответила.
— Куда?
Она всерьез задумалась.
— Не важно, — сказала она, — пока ты тут, не важно.
— Пока мы вместе.
— Вот именно.
— Можно даже остаться здесь. — В тоне его сквозила издевка.
— Да, — сказала она, — если хочешь.
Эрнста как подкинуло — он рванулся к раковине: его вырвало. Салли придерживала его голову. Его вырвало еще два раза. Она напоила его чаем.
— Что с тобой? — спросила она.
— Возможно, мне придется покинуть тебя.
— Покинуть? — переспросила она. — Чем я тебя обидела?
Эрнст снова вскочил. Его ударило в пот, пробирала дрожь. Повалившись на кровать, он подтянул колени к подбородку, крепко обхватил их руками. Салли прижала его — он похолодел, трясся — к себе.
— Позвать врача? — спросила она.
— Погоди, — сказал он, — минута-другая, и все пройдет…
Но пришел в себя он только через час.
— Мне надо… надо что-то тебе рассказать…
— Не сейчас, — сказала она. — Завтра.
И снова напоила его чаем.
— Давай я расчешу тебе волосы, — сказала она.
— Я ненавижу себя, — выкрикнул Эрнст. — Знала бы ты, как я ненавижу себя.
— Спи, — сказала она. — Тебе надо поспать.
В три часа ночи Салли проснулась от дикого вопля. Ему приснился кошмар, объяснил Эрнст. Он весь горел, его била дрожь, но постепенно он утих. И уснул, положив голову на грудь Салли.
Наутро после вечера у Винкельманов Норман пребывал в глубоком замешательстве: вчерашнее не совсем выветрилось из памяти. Он позвонил Белле, послал письма с извинениями Хортону и Грейвсу. Белла сказала, что рада все забыть, но ни Хортон, ни Грейвс на его письма не ответили.
Норман был удручен. Он уже несколько лет не состоял в партии, однако марксистом быть не перестал. Марксизм давал ему кодекс, систему ответов, и он это очень ценил. Помогая Эрнсту, он преступал этот кодекс. Норман впервые почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.