- Твоё место. - буркнул он, ткнув пальцем на верхнюю койку у грязного окна.
Окно было мутным, заляпанным, словно плакало грязными слезами. За ним - лишь стена соседнего дома. Зато не надо видеть людей. Зато можно спрятаться. Свернуться клубком и притвориться, что её нет. Что она прозрачна, невидима. Что всё это - страшный, безумный сон.
Стыд. Холод. Одиночество. Стыд обжигал сильнее физической боли. Как она докатилась до этого? Она, такая чистая, такая домашняя девочка из маленького провинциального городка, где каждый знал каждого. Теперь её мир - это вонь и чужие взгляды.
Вика вскарабкалась на койку, пытаясь слиться с затхлой постелью. Одеяло, грубое на ощупь, пахло чужим телом, чужим горем, но ей было все равно. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, как в детстве. Отрезать себя от мира, от шума, от этого невыносимого города, от самой себя. Но заглушить внутренний голос, этот проклятый рой мыслей, не получалось. Он крутил в голове их голоса, маму, папу. А потом сухие, равнодушные слова риелторов. Наглая улыбка мошенника. И черная дыра в душе.
Её тело зябло, хотя под одеялом было тепло. Это не холод улицы. Это холод внутри, пробирающий до самых костей, до самого нутра. Он пытался заморозить её, убить все чувства, превратить в бездушную оболочку. Но где-то глубоко, под толщей горя и отчаяния, всё ещё тлел крошечный уголек упрямства. Инстинкт. Не сдаваться.
Каждый день - борьба. С собой. С этим городом.
Вскоре она нашла работу. Официантка в маленьком кафе, не самое престижное, но хоть что-то. А ещё, чтобы сводить концы с концами, уборщица в ночном клубе - после закрытия, дождливым серым утром, когда город ещё спал, а она уже вдыхала пары хлорки и чужую вонь. Две работы, неполная ставка в обеих, но ей хватало на хостел и скудную еду. Чаевые иногда спасали, но чаще всего ей приходилось отказывать себе даже в дешевом проезде. Город поглощал её силы, километр за километром, она шла по его шумным артериям, стараясь не смотреть по сторонам, не искать опасности там, где её, казалось, и так было слишком много.
На новой работе она была невидимкой. Старалась не привлекать внимания, не конфликтовать, не отсвечивать. Говорила тихо, улыбалась смущенно, лишь бы не вызывать недовольства. Любая вспышка эмоций могла стоить ей места, а этого она допустить не могла.
Убираясь в клубе, в полумраке, среди липких столов и опрокинутых стульев, ей казалось, что она очищает не только клуб, но и свою душу. Выметает мусор, чужие грехи, пытается навести порядок в этом хаосе.
Но город… он не хотел, чтобы она задерживалась в нём надолго. Ей начало казаться, что за ней следят. Сначала это были просто тени, мелькнувшие за углом, слишком частые взгляды незнакомцев. Потом один и тот же черный седан, припаркованный неподалеку от хостела, а потом и возле кафе. Глаза, которые она ощущала на своей спине, даже когда никого не было рядом. Каждый раз, выходя на улицу, её сердце сжималось в ледяной комок. Голова сама собой поворачивалась, выискивая этот взгляд, эту машину. Дрожь пробирала до костей, и уже не от холода. Она стала до паники бояться этого города, его теней и своих собственных мыслей, которые казались всё более параноидальными. Она знала, что это глупость, что никто не следит за маленькой, никому не нужной провинциалкой. Но звериный страх, холодный и липкий, сдавливал горло, заставляя жить в постоянном напряжении, постоянно оглядываясь.
2
Костя
Костя стоял у панорамного окна своего дорогого, но обжигающе пустого офиса. Двадцать третий этаж. Город расстилался под ним бесконечной, безразличной массой огней, словно замерзший, мертвый океан, чьи волны были закованы в цемент, сталь и стекло. Свинцово-серое небо над ним давило, тяжёлое, предвещая затяжной дождь, и было идеальным отражением его собственного настроения - угрюмого, давящего, беспросветного, словно выжженного внутри. Семь месяцев. Семь мучительных месяцев, семь бесконечных лун, прошедших после того, как его вышвырнули из стаи, словно паршивого пса, обреченного на одинокую, медленную гибель.
Желудок свело от голодного рыка зверя, с которым он жил. Это был не тот физический голод, что он мог утолить пригоршней денег, брошенных бармену, чтобы тот принес ему тарелку стейков, прожаренных до кровавого мяса, не того, от которого спасала его процветающая строительная фирма, способная возводить целые кварталы таунхаусов и доходных домов, словно лего. Это был другой голод. Глубокий, инстинктивный, животный, разъедающий его изнутри, словно язва. Голод по стае. По своему месту в иерархии. По запаху своих, тех, кто был для него воздухом и смыслом существования, без которых он превращался в ничто, в блуждающую тень самого себя.