Мрачное утро сменилось таким же мрачным днем. Сегодня был обычный день. Встречи, звонки, кипы бумаг, контракты, бесконечные переговоры. Затем, как обычно, ужин в каком-нибудь шикарном, но бездушном ресторане, где его знали, где подавали мясо, приготовленное так, как любит его зверь - кровавое, дикое. А потом, скорее всего, клуб, чтобы хоть на пару часов заглушить воющего внутри зверя. Чтобы просто выплеснуть скопившуюся агрессию, почувствовать хоть что-то, кроме этой невыносимой, всепоглощающей пустоты, которая грозила сожрать его заживо.
Он не знал, что эта ночь будет другой. Не знал, что среди сотен чужих запахов, десятков лживых улыбок, грязных денег и дешевых интриг, затеряется один, единственный, ни на что не похожий запах. Запах, что сорвет с него последние цепи контроля, что разорвет оковы одиночества, что заставит его зверя замереть, а потом взвыть от надежды, от предвкушения, доселе неведомого счастья. Запах, который изменит всё. До глубины души. Но пока он об этом не подозревал. Пока его мир был привычно мрачен и пуст, как пустыня после песчаной бури.
3
Вика
Семь утра. Позднее, чем обычно. Едкий запах сигаретного дыма, прокисшего пива и чьих-то выблеванных надежд въелся в волосы, в кожу, под ногти. Мои руки до сих пор липли от клубничного сиропа, которым кто-то щедро облил танцпол, а ноги болели от разъедающего моющего средства, которое попадало на обувь, проникая сквозь ткань. Ночной менеджер, Семён, пьяный, с опухшими, похотливыми глазами, снова задержал нас с уборщицами.
- Девчонки, да вы что, сами не видите, какой тут бардак? - его голос противно звенел, от него несло немытым телом и дешёвым вином. - А ну-ка, ещё раз! Я плачу, а вы ленитесь?
Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое. “Я плачу”. Как подачка. Как будто моя жизнь стоила этих жалких грошей. Но надо было молчать. За каждые пятьдесят рублей, полученные в этом притоне, я могла лишиться и следующих.
Наконец, свобода. Улица встретила меня холодным ветром. Но не он был самым страшным. Самым страшным был снова этот взгляд. Тяжелый, пристальный, проникающий под кожу. От него внутри всё холодело, а сердце начинало биться где-то в горле, заглушая собственные мысли. Этот взгляд не отпускал меня с того самого дня, как я приехала. Сначала я списывала на усталость, на нервы. На недосыпание. Но теперь я знала, что меня преследуют.
Шагая по блеклому октябрьскому асфальту, я чувствовала себя мишенью. Каждый куст, каждая припаркованная машина казались укрытием для кого-то, кто наблюдает. Я шла, втянув голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее. Мой дешевый, видавший виды пуховик не грел. Провинциальные кеды промокли насквозь, вчера подвернула ногу в луже, потому что снова слишком сильно оглядывалась. Каждый шаг отдавался болью в натруженной щиколотке.
На углу, под оранжевым миганием редкого фонаря, я снова увидела его. Черный седан. Не совсем новая модель, но точно очень дорогая. Он был припаркован там уже третий день подряд, в одно и то же время, как только я выходила из хостела, а потом, как только я уходила с работы. Или это другая машина? Нет, такая же, точно. Моя паранойя кричала, что это не совпадение. Внутри разрастался ледяной комок ужаса. Не хватало еще, чтобы эти мошенники меня нашли. Или еще кто-то, кто почуял мою уязвимость.
Путь до кафе казался бесконечным. Боль в ноге разрывала ступню от одного только прикосновения, но замедлиться я не могла. Я шла, почти бежала, про себя прокручивая слова мамы: “Будь сильной, Викуля. Держись”. Но силы таяли, как утренний туман.
Кафе “Прованс” - моё второе спасение. Запах пережаренного масла, несвежей выпечки и приторно-сладкого сиропа отвращал. Хотелось свежего воздуха, маминого борща, папиного смеха. Но здесь были лишь чужие лица, чужие просьбы. Нас, официанток, было четверо. Я была самой тихой, самой скромной. Старалась угодить всем, чтобы никто не жаловался, чтобы не уволили. На меня летело всё: недовольные клиенты, задержки с едой с кухни, подгоревшие тосты. Я лишь улыбалась, чувствуя, как к лицу приливает жар стыда.