Послали за доктором. Приехало даже несколько. Все осмотрели ее и ничего, кроме царапин на руках и ногах, не обнаружили. И все с изумлением подтвердили тот факт, что это действительно леди Кейтлин Торнхилл, дочь графа Пенсфорда. Все пришли к единому, окончательному мнению, что она настоящая, живая и невредимая, и что она вернулась. Где бы ни была до этого. Ей задавали вопросы, пытались узнать хоть что-то, но она не отвечала. Она молчала и сидела в таком незыблемом молчании, что это напугало всех присутствующих.
Марта сидела рядом с дочерью, держала ее за руку и молилась о том, чтобы это возвращение не оказалось жутким сном.
Уолтер, убедившись, что доктора больше не в силах помочь, выпроводил их и закрыл дверь.
Кейтлин вернулась!
Только это имело значение. Отныне он сделает всё, что в его силах, чтобы она пришла в себя. Ему было неважно, где она была. Главное, что она вернулась, а уж они сумеют отогреть ее и привести ее в чувства. Возможно, она сама в шоке, не понимает, что происходит. Ничего, они быстро поставят ее на ноги. Уолтер никогда не чувствовал себя таким живым. Он переглянулся с такой же потрясенной женой, и они наконец улыбнулись.
Господи, Кейтлин вернулась!..
Но куда? Кейтлин смотрела на одну точку, которая постепенно светлела, затем снова погрузилась во мрак. Краем застывшего взгляда она замечала движения рядом, чувствовала, как ее трогают, касаются ее руки, поднимают руку, гладят ее по волосам.
Ее одевали. Потом снова раздевали. Купали… Кормили… Она подчинялась, с трудом вспоминая движения, которые предназначались для жизнь…
Только разве так это происходило?
Она помнила, что рядом с ней всегда был голос. Низкий, глубокий… Приятный… такой знакомый… Этот голос был с ней всегда. Именно этот голос говорил ей, какую ногу поставить на пол первым. Она даже могла поклясться, что именно этот голос объяснял ей, почему листья на деревьях зеленеют, почему завывает ветер. Этот голос учил ей открывать рот, чтобы принимать пищу. Голос подсказывал ей, как улыбаться, как двигаться, как жить…
Голоса больше не было. Было множество других голосов, но именно этого, одного единственного, она так и не услышала.
Но почему? Как она теперь будет ходить по земле без этого голоса? Как она вообще будет жить без этого голоса?
Ей было холодно. Ее укутали в тяжелые, теплые одеяла, но ей было холодно, ужасно холодно. Когда голова касалась мягкой подушки, когда она закрывала глаза, холод становился еще сильнее. Почти нестерпимым. Она обхватывала плечи руками, лежала и… пыталась вслушаться, найти, услышать голос, но он не шел…
«Ты должна быть счастлива…»
Он всегда так говорил. Голос был с ней всегда, но теперь вокруг стояла пугающая, непробиваемая тишина.
Ей было страшно. До ужаса страшно.
В груди зияла пустота, от которой и было холодно.
Пустота… Да, она знала, что такое пустота: оглушительная, беспросветная… Она жила в пустоте. Там не было ничего, кроме… Тишины и холода…
Голос…
Где этот голос? Как она может обрести собственный голос без него? Как она вообще будет существовать без этого голоса?
Пустота. В груди росла и ширилась холодная, смертельная, судорожная пустота, заполняя ее собой. Кейтлин боялась исчезнуть вместе с этой пустотой.
Ее снова кормили. С ней разговаривали. Часами. Ее гладили по голове.
Когда точка снова погрузилась в темноту, рядом снова раздался голос.
- Милая, это я. – Женский голос дрогнул. – Я твоя мать, Марта, а это твой отец, Уолтер. Ты узнаешь нас? И еще… это тетя Корнелия. Ты кого-то из нас узнаешь?
Осторожно, ласково ей повернули голову. Теплые пальцы прижимались к щеке. Кейтлин увидела полные слез, выцветшие голубые глаза… Глаза… Что-то до боли сжалось в груди. Ей стало так больно, что у нее из глаз хлынули слезы. Она смотрела в голубые глаза и… и была уверена, что те, другие глаза должны быть ярче, насыщеннее, пронзительнее. Теплее… Острее…
Голос и глаза… Голубые… Где они?