И она подросла так, что девичье очертание всё больше проступало под белоснежным, муслиновым платьишком. Он уже был достаточно взрослым, чтобы знать о другой стороне жизни. Сторона, которую он никогда не позволял коснуться Кейти, но в тот день, уезжая, он поразился посетившей его абсурдной мысли. А что, если какой-нибудь деревенский мальчишка попытается обидеть его Кейти или того хуже, сорвет поцелуй, пока его не будет рядом?
Он уехал, но забрал с собой мысли, которых просто не должен был допустить.
Господи милостивый, ему было уже восемнадцать лет. Он повзрослел, он должен был стать мужчиной и забыть о детских летах… Но что-то тяжелое висело на сердце, не отпуская его ни на одно мгновение, пока он учился в университете и постигал тайны науки и тайны жизни.
Да, он подрос, стал мужчиной, стал жадно учиться, чтобы всё потом… Он так долго жил с мыслью о том, чтобы всеми знаниями делиться с Кейти, что теперь уже не мог от этого отделаться, не мог иначе.
Приезжая на каникулы, Саймон с облегчением отмечал, как счастлива Кейти, пусть даже оставшись без него, с какой жадностью она училась сама, познавая свою девичью жизнь. Выведывая у него темы, которые они проходили, она старалась превзойти его хоть немного, чтобы поразить его. Он обожал в ней этот духу состязательности и еще больше гордился ею.
И она росла. Росла даже быстрее, чем он мог себе представить.
Ей уже было четырнадцать с половиной, когда он закончил Оксфорд и приехал домой, чтобы попрощаться и уплыть на континент.
Он не мог забыть, какой в тот год обнаружил Кейти.
Она сидела на том самом высоком утесе Бичи-Хеда, который всегда пугал ее. Саймон не понимал, для чего она постоянно ходит туда, но в глубине души понимал, что Кейти, будучи смелой девушкой, всегда старалась побороть свои страхи и смотреть им прямо в лицо, чтобы они больше не тревожили ее. И хоть он гордился ею за это, Саймон сам не мог отрицать той непреодолимой силы, с которой этот утес притягивал и его. Место здесь действительно было гибельное и мрачное. Но не это поразило его.
Он не видел ее почти два года, потому что занятия отнимали так много времени, что Саймон предпочел остаться в университете.
И вот она сидела перед ним. Юная, чистая, пленительная девушка, с грустно опущенной головой и в белом платье, которое едва укрывало ее оголенные белоснежные плечи. Схваченные на висках волосы, длинными волнистыми прядями падали ей на плечи и спину, и ветер с какой-то чарующей нежностью поднимал их и опускал на место, создавая вибрации, которые заполнили его грудь.
Боже, она действительно подросла, но выглядела даже старше, чем была!
Саймон не мог оторвать от нее взгляд. Ему было почему-то тяжело смотреть на нее, ведь у него уже были женщины. И теперь, глядя на Кейти, он думал… Боже, он думал о том, о чем не должен был вообще подумать, чтобы не осквернить память их дружбы. И всё же ее лицо притягивало его так, что он не мог перестать смотреть на нее.
- Ты пришел, – сказала Кейти уже взрослым, глубоким и невероятно нежным голосом, который пробрал его насквозь.
Саймон почему-то задыхался. Мысль о том, что он должен снова оставить ее, причиняла ему… Это уже была не боль, а какое-то безысходное отчаяние, граничащее с глубоким протестом. Кейтлин… Его Кейти… Как он оставит ее? Как вообще получилось так, что ему снова придется оставить ее? Саймону было мучительно жаль того, что он не видел, как она росла и преображалась, становясь трогательной красавицей. Еще хуже будет то, что он так и не увидит, как она действительно подрастёт, станет совсем взрослой. Не увидит, как она станет, наконец, пленительной взрослой девушкой, способной волновать сердца. Она и сейчас была такой притягательной, что Саймон…
Он медленно подошел и присел возле нее.
Она была расстроенной, потому что знала, что он снова пришел сообщить ей о своем отъезде.
Они сидели тогда на скамейке, такие близкие, но такие… Всё детство они провели в разговорах, обсудили всё, что только было возможно обсудить, но теперь не могли сказать друг другу и пары слов. И это тоже пугало, потому что он хотел обнять ее, хотел прижать к себе и не отпускать… Хотел…
Когда Кейти повернула к нему свою златовласую голову, Саймон потерял дар речи.