Его Кейти…
- Пожалуйста, поцелуй меня.
Это сон, Господи, это определенно сон. Только во сне его Кейти могла попросить об этом. Только во сне она могла принадлежать ему. В реальности этого бы никогда не произошло.
- Кейти… – молвило он, чувствуя себя так, будто тонул. – Это сумасшествие.
Как он выживет, если сейчас проснется от этого сна?
Ее лицо снова исказилось от боли. Она прижалась к нему еще немного теснее.
- Я знаю.
У него задрожали колени. Обессиленно, он привалился к ней своим лбом и застыл, чувствуя, как разрывается сердце от муки.
- Это сумасшествие, Кейти, – повторил он, сгорая от тепла ее дыхания, которое касалось его.
Сумасшествием станет для него миг, когда он очнется и поймет, что это не только сон, но что он никогда больше не будет иметь права претендовать на ее объятия.
Она закрыла глаза, а потом сказала самые невероятные слова, которые он когда-либо слышал.
- Хочешь, я перекрашу свои волосы? В другой темный…
Больше он не слышал. Больше он не мог. Это был предел, который он собирался пройти, черта, после которой они никогда уже не будут прежними. Может, она расстроена и не понимает, что делает, но даже это сейчас было неважно.
Господи, она не только просила его поцеловать себя! Она почти уговаривала его сделать это, давая взамен обещания, которые едва не свели его с ума.
Не поцеловать ее сейчас было бы хуже смерти.
Он прижался к ее губам одним вздохом. Не только потому, что ее губы были так сокрушительно близки. Его самого сокрушила могущественная сила, раздробив, казалось, всё, что у него было в груди, когда он наконец ощутил мягкие губы Кейти. Своей Кейти.
Она была в его объятиях, обнимала его сама и прижималась своими мягкими, божественными губами его губ.
Возможно ли такое?
Господи, он больше не хотел думать, не мог больше размышлять о том, сон это или явь. Что бы это ни было, он не хотел, чтобы это хоть когда-нибудь кончалось.
Потому что он действительно поцеловал ее. Собирался поцеловать так, как только мечтал.
Губы… Для него они было самые совершенные, самые нежные, самые сладкие губы на всем белом свете.
Она задрожала, но не отстранилась от него, позволяя ему держать свои губы на ее губах. Это был настоящий рай, настоящее благословение. Саймон почему-то до последнего думал, что ему никогда не удастся поцеловать ее. Но она нашла и пришла к нему, а теперь вот она, стоит в его объятиях. А ее губы были почти в его губах.
Он задрожал. В нем вспыхнула не только вековая боль, которую он больше не мог усмирить. Он хотел зацеловать ее с ног до головы, хотел испить до дна, хотел целовать ее до скончания веков. Но даже такой длительный срок не смог бы удовлетворить его жадной потребности. Она была нужна ему сейчас, всегда, пока билось его сердце. Пока билось ее собственное сердечко. Будто в его груди.
И он поцеловал ее. Сперва нежно, незаметно, боясь по-настоящему касаться ее. Его губы проходились по контурам ее губ, познавая сперва верхний очаровательный, нежный и податливый. Кейтлин шумно вздохнула. Дрожа и погибая, Саймон прижался к нижней тяжелой, потрясающе манящей губы, которая поддавалась, неловко повторяя его движения.
Его внезапно парализовало. Он не мог в это поверить, но она ответила ему так, как будто… никогда не делала этого. Он был потрясен до глубины души. Никто до сих пор не целовал ее? Как такое возможно?
Господи, да! Пусть все ее поцелуи принадлежат ему! Это было даже больше, о чем он когда-то молился.
Она задрожала, и эта дрожь мгновенно передалась ему, заставляя тело наливаться мучительной тяжестью. Его руки крепче сомкнулись вокруг тоненькой талии. Боже, она была бесподобной, такой изящной, что он чувствовал каждый контур ее идеального тела, прижатого к нему.
Он так долго сходил по ней с ума, что боялся не выдержать в самый ответственный момент. Боялся разочаровать ее своей неловкостью и жадность.
Пленительная, она всегда была для него пленительной. И когда ее руки скользнули по его плечам, а пальцы запутались в волосах, Саймон окончательно потерял голову.
- Кейти, – обронил он свою молитву.