Порой силу действительно недооценивают.
Порой нет объяснения тому, как может биться сердце, в котором ничего не осталось. Как пустое сердце может биться? Как омертвевшие легкие могут заново наполняться кислородом? И как ослепшие глаза могут видеть солнце, эту величайшую насмешку над жизнью, когда жизни не осталось?
Колени задрожали, ноги подкосились, и Саймон как обычно рухнул на землю возле ее могилы.
Он приходил сюда с тех пор, как ее положили в эту землю. Приходил всякий раз, когда мог встать с постели. Когда рассеивалось действие лекарств, которыми постоянно пичкать его.
Он приходил и оставался тут до тех пор, пока не падал, теряя сознание, а потом слуги приезжали и забирали его в Рейвенхилл.
И в следующий раз, когда он просыпался, всё начиналось сначала. Всё повторялось.
Он не видел, происходило это днем или ночью, утром или на рассвете. Как только мог встать, Саймон бежал, спотыкался, но приходил только сюда.
Здесь была его жизнь. Здесь он хотел остаться навсегда.
Он не помнил, какой был день, не помнил, какой был год.
Время замерло, замерли все звуки, поглотив всё на свете, кроме удушающего, проклятого биения его сердца, которое он был вынужден слышать.
Сердце, которое вынесло столько лет разлуки, которое наконец должно было обрести ее, но…
Он никого не видел, ничего не замечал. Ему было все равно, кушает он или…
Единственное чего он хотел, это быть рядом с ней. Чтобы с ней ничего не случилось.
Уже ничего и не случится.
Саймон не хотел, чтобы на нее упала тень этого проклятого солнца, которое не углядело за ней. Чертовый ветер, который не подхватил ее в тот момент, когда она упала!
Как небеса допустили подобное? Как могли безучастно наблюдать и позволять этому случиться? Изверги! Все, кто сидел наверху и кто мог помочь ей на этой земле в тот момент! Все они пустые твари, не имеющие той силы, которую им незаслуженно приписывали. Он ненавидел их, проклял самыми последними словами.
Но сам был проклят вдвойне, потому что не углядел за ней. Он ведь был ее защитником, наставником, должен был оберегать ее от всего на свете, но позволил ей уйти и… и не вернуться.
Но еще больше он был проклят, приговоренный каждый раз приходить сюда и терпеть эти адские муки, которые никогда не закончатся. Никогда не вернут ее, что бы он ни делал.
Боже, он блуждал по свету в нескончаемой надежде однажды вернуться к ней, он опоздал на тридцать дней, которые едва не отняли ее у него, и вот когда всё свершилось, когда его сердце пробудилось, стоило ей поцеловать его, небеса рухнули, а жизнь оборвалась.
Саймон едва не завыл от прострелившей его грудь смертной, обжигающей боли.
Одеревеневшие руки прошлись по холодному камню, на котором выбили ее имя.
Всё, что у него осталось.
Тук… тук… тук…
Нет! Проклятое сердце! Оно всё ещё висело в оглушительной пустоте в груди. И билось. Будто оно неладно, но оно билось даже сейчас.
Разрывалось на части, переворачивалось, плакало и стонало, кричало в агонии, но всё равно билось.
Иногда ему казалось, что наступила блаженная тишина, но потом всё повторялось снова. И с новой силой. То казалось, что в него воткнули что-то горящее и этим помешивали все его внутренности. То потом он вовсе был уверен в том, что его целиком поджаривают на медленном огне. То внутри него воцарялось холодное онемение, от которого он цепенел и не мог даже пошевелиться, лишь только сидеть, смотреть и ждать…
- Я принес тебе твои любимые тюльпаны.
Саймон даже не услышал свой голос, который забрал ветер.
Так даже лучше. Так казалось, что и он не существует.
А его и не было…
Он медленно стер ладонью влагу на плите, которая продолжала прибывать, а потом опустил на нее цветы. Проклятый ветер чуть было не забрал и это, но тяжелые капли дождя припечатали хрупкие стебли, тонкие листья и нераскрывшиеся бутоны к серой плите, оставив их на месте.
Проклятый дождь.
Саймон осторожно поправил листочек, который сильно согнул ветер.
А потом закрыл глаза.