С Пробкиным сложнее. Толстый, наглый и шумный. С вечно торчащими вихрами. Пьёт не меньше писателя неудачника. Примерно моего возраста, мы учились в одной школе. Там мы всего лишь периодически здоровались, но как иногда бывает, после школы вдруг оказались лучшими друзьями. Он работает в Администрации города на какой-то мелкой должности, типа третьей шестёрки мэра и считает себя опытным человеком познавшим жизнь. Я его держу для коллекции и связей. Мало ли когда может понадобиться свой человек в мэрии. Но иногда подумываю вежливо выпустить ему жир. Вот как сейчас. Он снисходительно вещает.
- Эх вы писатели! Настоящий мир устроен очень просто: либо ты его имеешь, либо он тебя. Задача разумного человека поставить мир раком и любить в своё удовольствие.
Мы сидим за дальним столиком у окна, на моём любимом месте. Рано свечерело, но людей пока мало. Просто далёкий фон голосов и пара смазанных пятен на периферии зрения.
Камушкин поморщился.
- Опять ты со своими физиологическими сравнениями.
- Физиология, друг мой, это и есть жизнь. Во всех её проявлениях, без прикрас. Такая как она есть на самом деле. Вот ты, романтик перезрелый, сколько у тебя баб было?
- Не лезь в мою личную жизнь, - покраснел застенчивый Камушкин.
- Правильно, - торжествующе кивнул Пробкин. – Потому что вся твоя личная жизнь – это две подружки. Пиво и водка. А вот у меня этих баб, - он выразительно посмотрел на нас. - А я ведь далеко не Ален Делон. Потому что у меня всё схвачено. Цветы там, шампанское, кафе, ресторан, подарки всякие. Вот чего хотят женщины. Вот что им нужно. Развлечения попроще и чтобы кто-нибудь их тупо уломал. И всё это есть у меня. А у тебя хрен, да и тот собачий. Меньше баб, чем у тебя только у нашего затворника.
- Вот только не надо поминать меня всуе, - сказал я. – У меня всё в порядке. Я с нашей библиотекаршей дружу телами.
- С кем, с Евгенией Александровной! – воскликнул Камушкин.
- С этой брюнеткой! – расплылся в улыбке Пробкин. – Молодец, поздравляю.
Он протянул руку, я её пожал. Она была потная и липкая. Украдкой вытер свою ладонь скатертью.
- Вот, уважаю, настоящий мужик. Не то, что некоторые.
Я удовлетворённо улыбнулся своей предусмотрительности. Теперь, если всплывёт моё имя, я буду тем самым, кто окрутил привлекательную библиотекаршу, а не тем самым странным отшельником. Камушкин выглядит куда более подозрительно. Одинокий неудачник, самое то.
- И что! Зато после меня останется моя книга, пусть не понятая сейчас, зато потомки узнают о моём таланте, о том как трудно я жил все эти годы. Как я писал этот роман кровью своего сердца. Меня оценят, не сейчас так позже. А твои бабы останутся просто воспоминанием. Это дым, иллюзия. А обо мне диссертации писать будут, в школе изучать станут твои дети и внуки, и внуки твоих детей, или, в смысле, дети твоих внуков.
Я благоразумно помалкивал. Моё дело терпеливо платить за выпивку и закуску. На какое-то время я вообще отключился от беседы и с удовольствием жевал котлету. Но опасная в последнее время тема вернула меня к суровой действительности.
- Ну да, конечно! – с горькой усмешкой записного интеллигента сказал Камушкин. – Добро пожаловать в Путинлэнд! Верные зомби приковыляли на выборы в парк аттракционов. Большое счастье. И ты называешь это свободой!
О нет, только не это! Когда они успели свернуть с неисчерпаемой и безвредной темы секса на проторенную, но терновую тропу обсуждения политики! За прошедшие с последней встречи месяцы, они умудрились превратиться в белоленточника и белоленточниконенавистника. Мне только внимания политической полиции не хватало для полного счастья. Я по мере возможности пытаюсь обходить политические вопросы стороной, чтобы никого не обидеть. Камушкину терять нечего кроме своего алкоголизма, ему пребывание в тюрьме только на пользу пойдёт. А вот если под меня начнут копать, то могут нарыть очень многое. Вон как наш толстяк разоряется. Хоть бы говорили потише.
- Ах тебе Путин не нравится! – Пробкин возмущённо стукнул вилкой по тарелке. Из открытого рта упали на стол кусочек салата и несколько кусков котлеты. Он машинально жевнул и заглотил остатки непрожёванной пищи. У него аж очки запотели от возмущения. – Тебе значит девяностые нравились? Ты вспомни себя в те годы. Кем ты был?
- Тем же, кем и сейчас, - сухо сказал Антон.
- Вот именно! – Пробкин потряс вилкой. – И тебе что, Путин в этом виноват? Ты тогда копейки получал или вообще не получал.
- Я и сейчас копейки получаю.
- А я про что! Однако ноутбук купил.
- Я впроголодь жил, чтобы его купить. На всём экономил.
- А кто тебе виноват! Ты посмотри вокруг. На улице тротуарная плитка. Сколько магазинов появилось. Жильё новое строится в нескольких районах. Сытый, довольный, обутый, одетый, ему ещё Путин не нравится. А что, нравилось зарплату по полгода не получать!
Камушкин отстранённо пожал плечами.
- Многие диктатуры вначале испытывали экономический подъём. Люди писались от счастья. Так было в гитлеровской Германии, и в сталинском Советском Союзе, и в Италии времён Муссолини. И что хорошего получилось в результате? Кирдык капут. И Гитлеру с его третьим рейхом, и Муссолини, и…
- Ты в девяностые самопальную водку пил, а сейчас коньяк хлебаешь. Есть разница!
Неудачливый писатель задумчиво пыхнул «примой» без фильтра. Некоторые привычки остались из прошлого. А крыть ему нечем. Коньяк всегда побеждает.
- Ладно, ребята, - вмешался я. – Лучше давайте ещё по одной, - я забулькал бутылкой. – Хватит вам из-за ерунды собачиться. Президенты приходят и уходят, страна останется. Вы слышали, что в городе творится! Вот где ужас то! Петя, что у вас в мэрии говорят? Когда это свинство прекратится! Людей не только на улицах, уже прямо в гостиницах режут.
Камушкин повертел бокал в руках.
- И не говори. Страшно жить.
Пробкин залпом выпил рюмку коньяка, шмыгнул носом и поправил очки. Развёл пухлыми руками.
- Ты так говоришь, словно это мы обязаны за преступниками бегать. Приди в полицию и попроси жалобную книгу, в чём проблема! Они делают что могут. Да если бы эта баба не была журналисткой, об этой истории вообще никто бы не узнал. А так, проверка за проверкой. Нам уже все мозги вынесли. Будто это мы маньяков плодим.
- И чё? – спросил я.
- И ничё! Пусто. Улик никаких, следов никаких. Даже эту Теплову по слухам увезли из Ореховской психушки под охраной. То ли в другую дурку, то ли в Москву.
Так так, это уже интересно. Всё-таки от друзей есть польза. Хорошо, что я туда не полез вгорячах.
- И кто увёз?
Он удивлённо посмотрел на меня.
- А я знаю!
- Я думал ты всё знаешь.
- Нет, ну конечно слухи ходят, что какой-то профессор за ней лично приезжал.
Я чуть было не брякнул «Вольпатов», но вовремя сдержался. Об этом профессоре нет ни слова в Интернете и мне о нём знать не положено.
- Что за профессор, куда увёз – ничего не ясно. Полицейские генералы тоже молчат. Вначале хотели пригласить следственную бригаду из столицы, но потом передумали. Губернатор и так боится, что президент его уволит. А тут такой бардак! Будут разбираться своими силами. Профессор этот, что Теплову забрал, никак не могу запомнить его имени, тоже подрывался помочь, но его невежливо отшили. Объяснили, что его присутствие совсем нежелательно и даже вредно для здоровья.
- И как собираются ловить этого маньяка?
- Какого маньяка! – он жалеючи посмотрел на меня через толстые стёкла очков. – Нет никакого маньяка. И не было. Это всё бандитские разборки. Кто-то недоволен её статьями и таких немало. Если откровенно, только между нами, мужики, - он обвёл нас пьяными глазами. Мы молча кивнули, мол мы крепость. – Между нами, может это её сами менты и пытались шлёпнуть. Побоялись, что она сюда приехала не за мифическим маньяком, а по их душу, как уже было в Углове. Там она немало шороху навела. А думаете местным нечего скрывать! Рыльце в пушку по самое не хочу. Уж я то знаю, были дела, но не просите ничего рассказывать. Сами понимаете, как в полиции любят таких разоблачителей. Поэтому её так поспешно и дёрнули отсюда. От греха подальше.