Такое великодушное поведение произвело на меня огромное впечатление. Я смотрел на нее с восторгом и был готов сделать все, чтобы спасти ее, но так, чтобы при этом не повредить, конечно, себе. Во время следствия выяснилось, что нам всем действительно угрожала опасность, пока в доме находились этот несчастный ключ и роковое письмо. Еще до того, как был обнаружен запачканный сажей платок, я решил уничтожить и то и другое, но, когда на сцене появилось это вещественное доказательство, меня охватил такой страх, что я тотчас вышел из комнаты, достал из вазы письмо, снял с газового рожка ключ и понес их в комнату Мэри, где находился камин, с намерением бросить обе улики в огонь. Но, к моему ужасу, в камине тлели лишь несколько угольков; я стоял в нерешительности, не зная, что делать, как вдруг услышал шаги.
При мысли о последствиях, которые могли наступить, если бы меня застали в этой комнате, я поскорее бросил письмо в камин и поспешил к двери, но впопыхах уронил ключ, который упал под стул. Шаги все приближались, я едва успел выбежать в коридор. Только я добрался до своей комнаты, как на лестнице появилась Элеонора, поддерживаемая двумя горничными. Она направилась прямо в комнату Мэри. Это сразу успокоило меня: она, без сомнения, должна найти ключ и, уж конечно, сумеет его спрятать.
Я всегда думал, что ей удалось это сделать, поскольку после ничего не слышал ни о ключе, ни о письме. Этим объясняется и то, почему я не особенно опасался за Элеонору, несмотря на угрожавшую ей опасность. Я думал, что все подозрения полиции основаны только на ее странном поведении во время следствия и, возможно, еще на том, что в комнате убитого был найден ее платок. Я и не подозревал, что в руках полиции были более существенные доказательства ее участия в этом деле, да, впрочем, если бы и знал, то вряд ли стал бы действовать иначе. Я думал только о Мэри, а ей, по моему мнению, ничто еще не угрожало, так как никто не высказывал ни малейшего подозрения в ее адрес. Если бы мистер Грайс или мистер Рэймонд, на которого я смотрел как на своего злейшего врага, хоть единым словом дали мне понять о приближающейся опасности, то, конечно, я был бы настороже. Но они в этом отношении оказались хитрее меня, и я преспокойно жил день за днем, совершенно не опасаясь за участь любимой девушки.
Что касается меня, то дела мои были плохи. Мысль о Джен не покидала меня; я знал, что полиция ее разыскивает, и потому постоянно находился в страхе. К этому добавилось еще то обстоятельство, что, вместо того чтобы овладеть сердцем Мэри, я еще более оттолкнул ее от себя. Она относилась ко мне холоднее, чем всегда, и даже сторонилась меня с видимой гадливостью. Кроме того, — и это я всецело приписывал влиянию мистера Рэймонда — она все время старалась бороться с теми своими недостатками, на которые я как раз и рассчитывал.
Наконец, настало время, когда я уже не мог больше справляться со страхом, терзавшим меня. Однажды вечером, спускаясь вместе с мистером Рэймондом по лестнице, я вдруг увидел в гостиной у Мэри какого-то господина, который смотрел на нее такими глазами, что кровь закипела во мне, особенно когда я услышал, как он сказал: „Но ты моя жена, и ты сама это знаешь! А теперь можешь говорить и делать что угодно“.
Это было для меня неожиданным ударом, который разбил мою жизнь. После того, что я для нее сделал, слышать, как другой называет ее своей женой, — это было выше моих сил. Во мне вспыхнула безграничная ненависть. Я спросил мистера Рэймонда, кто этот господин, и когда узнал, что это — как, впрочем, я и раньше догадывался, — не кто иной, как Клеверинг, то, забыв всякую осторожность, благоразумие, в порыве безумной ярости указал на него как на убийцу старика Левенворта.
В следующую же минуту я отдал бы полмира, чтобы вернуть назад свои слова, поскольку этим навлек подозрение на себя. К тому же у меня не было никаких доказательств справедливости моего обвинения. Но сделанного не воротишь, и потому после бессонной ночи я решил, что лучше всего объяснить все это моим суеверием и пылкой фантазией. Благодаря этому я отвел от себя подозрения, и мне даже показалось, что в душе мистера Рэймонда окрепло то чувство недоверия и подозрения, которое он почему-то и раньше питал к Клеверингу.
Между тем ненависть моя к этому человеку еще более возросла, и я задал себе вопрос, нельзя ли все тяжкие подозрения по этому делу перенести на него. Особенно окрепла во мне эта мысль, когда я нечаянно подслушал разговор прислуги о том, что Клеверинг накануне убийства приходил к нам в дом, но как он вышел оттуда, никто не видел.