– Харвелл, — заметил он вскользь.
Лицо мое невольно вспыхнуло, — он понял, что отгадал.
– Я не вижу причины, почему бы нам не поговорить о нем, — продолжал Грайс. — Как вы думаете, говорил он правду на предварительном следствии или нет?
– Никто не доказал противного. Однако это странный человек.
– Но ведь и я странный человек, — спокойно заметил сыщик.
Чувствуя, что в данный момент перевес не на моей стороне, я взял шляпу и хотел уйти, но вспомнил про Джен и спросил, не слышно ли чего о ней. Грайс, казалось, колебался, быть ли откровенным со мной или нет, наконец не выдержал и воскликнул:
– Мне кажется, что в дело вмешался черт! Сколько мы ни искали ее, не обнаружили ни малейшего следа: она будто исчезла с лица земли. Я не удивлюсь, если услышу, что ее вытащили из реки или нашли еще где-нибудь мертвой.
– Ведь все зависит от показаний этой девушки, — заметил я.
– Что говорит по этому поводу мисс Элеонора?
– Она говорит, что Джен ей не поможет.
Грайс нисколько не удивился и лишь заметил:
– Ее надо найти во что бы то ни стало, даже если мне придется пустить в ход «Тонкое Чутье».
– Кто это?
– Это один из моих агентов, — мы прозвали его так за действительно необыкновенное чутье. Ах да, мистер Рэймонд, когда завещание будет вскрыто, приходите ко мне снова.
Завещание! А я совершенно забыл о нем.
Глава XV
Генри Клеверинг
Я присутствовал на похоронах мистера Левенворта, но мне не удалось побеседовать с кузинами ни до церемонии, ни после нее. Я смог переговорить только с мистером Харвеллом; этот разговор не дал ничего нового, зато навел на разные мысли. Дело в том, что сразу же после церемонии Харвелл подошел ко мне и спросил, читал ли я в газете заметку относительно Элеоноры Левенворт. Я ответил утвердительно и поинтересовался, каким образом могло случиться, что она попала в газету.
Его ответ поразил меня.
– Неспокойная совесть рано или поздно заставит виновного выдать себя, — заметил он спокойно.
Это замечание, сделанное человеком, который утверждал, что ничего не знает относительно личности убийцы, невольно заставляло задуматься. Я охотно продолжил бы наш разговор, но секретарь вообще не отличался словоохотливостью и поспешил откланяться. Я решил как можно скорее познакомиться с Генри Клеверингом — может быть, он окажется в состоянии сообщить некоторые подробности относительно обеих кузин.
Вечером того же дня я получил записку от своего патрона — мистера Виллея: он сообщал, что вернулся из поездки, но еще настолько плохо себя чувствует, что не в состоянии говорить о смерти мистера Левенворта. От мисс Элеоноры я тоже получил несколько строк: она сообщала свой адрес, но просила прийти к ней только в том случае, если у меня будут какие-либо важные известия, поскольку она слишком больна, чтобы принимать кого-либо. Это очень меня опечалило. Больна… одна, в чужом доме!
На другой день, следуя совету Грайса, я отправился в Гофман-хаус и устроился в библиотеке. Не успел я прочесть и нескольких строк, как в комнату вошел тот, кого я ожидал. Он, по-видимому, также сразу вспомнил нашу встречу на улице, как будто немного смутился, но быстро оправился, взял газету и углубился в чтение. Несмотря на это, я чувствовал на себе его пристальный, изучающий взгляд, который очень тяготил меня.
Поскольку с моей стороны было бы неумно рассматривать его таким же образом, я встал, подошел к своему старинному приятелю, сидевшему неподалеку, и завел с ним разговор, причем в скором времени представился случай порасспросить его об интересовавшем меня незнакомце.
Дик Фербидж вращался в обществе и знал положительно всех.
– Зовут его Клеверинг, — сообщил он, — живет в Лондоне. Я встречаю его повсюду, только не в частных домах. До сих пор он еще не принят в обществе — быть может, у него нет ни к кому рекомендательных писем.
– Он человек образованный?
– Без сомнения.
– Вы его знаете?
– Немного — мы обмениваемся изредка парой слов при встрече, вот и все.
Вскоре я простился с приятелем и вышел из зала. На улице меня невольно охватило сомнение: как мог этот господин, незнакомый почти ни с кем в городе, оказаться замешанным в дело, которое так сильно меня занимало? Впервые в жизни я усомнился в проницательности Грайса, поручившего Клеверинга моему особому попечению.
На другой день я повторил свой маневр, но с прежним результатом. Клеверинг заходил в библиотеку, но тотчас ушел, как только заметил меня, и я понял, что завязать с ним знакомство совсем не так легко, как можно было предположить. Чтобы вознаградить себя за эту неудачу, я отправился вечером навестить Мэри Левенворт.
Мисс Мэри встретила меня очень сердечно. Она представила меня пожилой даме, поселившейся в качестве компаньонки в ее доме, и воскликнула:
– Вы, наверно, пришли сообщить мне, что Джен наконец найдена?
– Нет, еще не найдена, — ответил я, огорченный тем, что не могу сообщить девушке ничего нового.
– Но сегодня здесь побывал мистер Грайс и объявил, что надеется отыскать ее в самом скором времени.
– Мистер Грайс был здесь?
– Да, он зашел рассказать, как продвигается расследование. К сожалению, очень медленно, — прибавила девушка грустно.
– Вы слишком рано впадаете в уныние, потерпите немного.
– О, я стараюсь взять себя в руки, но каждый день, каждый час в этой страшной неизвестности действует на меня удручающе. Я готова сделать все что угодно, обыскать каждый уголок… Я бы…
– Что бы вы сделали? — спросил я, когда она вдруг оборвала свою речь.
– Не знаю, — ответила она, переменившись в лице, — быть может, я бы ничего и не сделала.
И, прежде чем я успел что-то возразить, она спросила:
– Вы видели сегодня Элеонору?
Я ответил отрицательно. Мэри, по-видимому, не удовлетворилась моим ответом. Как только ее приятельница вышла из комнаты, она настойчиво поинтересовалась, что я думаю о состоянии здоровья Элеоноры.
– Я полагаю, ее здоровье пошатнулось, — сказал я.
– Мне очень больно, что мы с Элеонорой порознь, — прошептала она и, заметив мой недоверчивый взгляд, добавила: — Я конечно, сама настояла на том, что нам необходимо расстаться, но тем не менее очень страдаю от этой разлуки.
– Полагаю, меньше, чем ваша кузина, — вставил я.
– Вы так думаете? Наверно, потому, что она в материальном отношении находится в худшем положении, чем я? Но поверьте, если бы я могла уговорить Элеонору взять половину моего состояния, я была бы счастлива! Боюсь, однако, она никогда не согласится на это.
– При нынешних обстоятельствах это самое разумное, что она может сделать.
– Конечно, — согласилась Мэри, — тем не менее я была бы рада этому. Это состояние, свалившееся с неба, угнетает меня. Сегодня, когда огласили завещание, по которому я сделалась чуть ли не миллионершей, мне показалось, что на меня набросили тяжелый, забрызганный кровью траурный покров. А между тем я когда-то ждала этого дня с совершенно другим чувством. Конечно, это было нехорошо с моей стороны, но я действительно ждала этого часа, поскольку была очень избалована, и деньги для меня значили почти все. Двенадцать лет тому назад, когда дядя мой обнял меня и воскликнул: «Ты, мое дитя, будешь моей наследницей», — я сразу оказалась в совершенно особом положении в доме. Меня баловали, называли маленькой принцессой и дядиной любимицей; остается только удивляться тому, что я еще не сделалась закоренелой эгоисткой. А между тем я уже тогда понимала, что это со стороны дяди только каприз и что он несправедлив по отношению к Элеоноре, которая была нисколько не хуже, если не лучше меня.
Мэри остановилась на минуту, едва сдерживая рыдания, но в то же время украдкой взглянув на меня, затем продолжила своим тихим нежным голоском:
– Я знаю, что у меня много недостатков, но их можно отчасти объяснить и даже извинить, ведь юной наследнице прощалось все. Никто никогда не сдерживал меня ни в чем и не порицал моего поведения. И вот теперь все эти деньги, о которых я так мечтала, принадлежат мне, а между тем я готова была бы отдать их, если бы… впрочем, я не имею права обременять вас своими сердечными излияниями. Забудьте то, что я сказала, мистер Рэймонд, и помните только, что я очень несчастна, одинока и всеми покинута.