Выбрать главу

Герцен А И

Кто виноват

Александр Иванович Герцен

Кто виноват?

РОМАН В ДВУХ ЧАСТЯХ

Наталье Александровне Герце" в знак глубокой симпатии - от писавшего.

Москва. 1848.

А случай сей за неоткрытием виновных предать воле божией, дело те, почислив решенным, сдать в архив.

Протокол

"Кто виноват?" была первая повесть, которую я напечатал. Я начал ее во время моей новгородской ссылки (в 1841) и окончил гораздо позже в Москве.

Правда, еще прежде я делал опыты писать что-то вроде повестей; но одна из них не написана, а другая - не повесть. В первое время моего переезда из Вятки в Владимир мне хотелось повестью смягчить укоряющее воспоминание, примириться с собою и забросать цветами один женский образ, чтоб на нем не было видно слез ["Былое и думы". - "Полярная звезда", III, с. 95 - 98. (Примеч. А. И. Герцена.)].

Разумеется, что я не сладил с своей задачей, и в моей неоконченной повести было бездна натянутого и, может, две-три порядочные страницы. Один из друзей моих впоследствии стращал меня, говоря: "Если ты не напишешь новой статьи, - я напечатаю твою повесть, она у мепя!" По счастью, он не исполнил своей угрозы.

В конце 1840 были напечатаны в "Отечественных записках" отрывки из "Записок одного молодого человека", - "Город Малинов и малиновцы" нравились многим; что касается до остального, в них заметно сильное влияние гейневских "Reisebilder" ["Путевых картин" (нем.)].

Зато "Малинов" чуть не навлек мне бед.

Один вятский советник хотел жаловаться министру внутренних дел и просить начальственной защиты, говоря, что лица чиновников в г. Малинове до того похожи на почтенных сослуживцев его, что от этого может пострадать уважение к ним от подчиненных. Один из моих вятских знакомых спрашивдл, какие у него докаэательства на то, что малиновцы - пашквиль на вятичей. Советник отвечал ему: "Тысячи"; например, авктор прямо говорит, что у жены директора гимназии бальное платье брусничного цвета, - ну разве не так?" Это дошло до директорши, - та взбесилась, да не на меня, а на советника. "Что он, слеп или из ума шутит? - говорила она. - Где он видел у меня платье брусничного цвета? У меня, действительно, было темное платье, но цвету пансэ". Этот оттенок в колорите сделал мне истинную услугу. Раздосадованный советник бросил дело, - а будь у директорши в самом деле платье брусничного цвета да напиши советник, так в те прекрасные времена брусничный цвет наделал бы мне, наверное, больше вреда, чем брусничный сок Лариных мог повредить Онегину.

Успех "Малинова" заставил меня приняться за "Кто виноват?".

Первую часть повести я привез из Новгорода в Москву. Она не понравилась московским друзьям, и я бросил ее. Несколько лет спустя мнение об ней изменилось, но я и не думал ни печатать, ни продолжать ее. Белинский взял у меня как-то потом рукопись, - и с своей способностью увлекаться он, совсем напротив, переценил повесть в сто раз больше ее достоинства и писал ко мне; "Если бы я не ценил в тебе человека, так же много или еще и больше, нежели писателя, я, как Потемкин Фонвизину после представления "Бригадира", сказал бы тебе: "Умри, Герцен!" Но Потемкин ошибся, Фонвизин не умер и потому написал "Недоросля". Я не хочу ошибаться и верю, что после "Кто виноват?" ты напишешь такую вещь, которая заставит всех скавать: "Он прав, давно бы ему приняться за повесть!" Вот тебе и комплимент, и посильный каламбур".

Ценсура сделала разные урезывания и вырезывания, - жаль, что у меня нет ее обрезков. Несколько выражений я вспомнил (они напечатаны курсивом) и даже целую страницу (и то, когда лист был отпечатан, и прибавил его к стр. 38). Это место мне особенно памятно потому, что Белинский выходил из себя за то, что его не пропустили.

8 июня 1859 г.

Perk-House, Fulham

Часть первая

I. ОТСТАВНОЙ ГЕНЕРАЛ И УЧИТЕЛЬ, ОПРЕДЕЛЯЮЩИЙСЯ К МЕСТУ

Дело шло к вечеру. Алексей Абрамович стояя аа балконе; он еще не мог прийти в себя после двухчасового послеобеденного сна; глаза его лениво раскрывались, я он время от времени зевал. Вошел слуга с каким-то докладом; но Алексей Абрамович не считал нужным его заметить, а слуга не смел потревожить барина. Так прошло минуты две-три, по окончании которых Алексей Абрамович спросил:

- Что ты?

- Покаместь ваше превосходительство изволили почивать, учителя привезли из Москвы, которого доктор нанял.

- А? (что, собственно, тут следует: воироситеяь-ный знак (?) или восклицательный (I) - обстоятельства не решили).

- Я его провел в комнатку, где жил немец, что изволили отпустить.

- А!

- Он просил сказать, когда изволите проснуться.

- Позови его.

И яйцо Алексея Абрамовича сделалось доблестнее а величественнее. Через несколько минут явился казачок и доложил:

- Учитель вошел-с.

Алексей Абрамович помолчал, потом, грозно взглянув на казачка, заметил:

- Что у тебя, у дурака, мука во рту, что ли? Мямлит, ничего не поймешь. - Впрочем, прибавил, не Дожидаясь повторения: - Позови учителя, и тотчас сел.

Молодой человек лет двадцати трех-четырех, жиденький, бледный, с белокурыми волосами и в довольно узком черном фраке, робко и смешавшись, явился на сцену.

- Здравствуйте, почтеннейший! - сказал генерал, благосклонно улыбаясь и не вставая с места. - Мой доктор очень хорошо отзывался об вас; я надеюсь, мы будем друг другом довольны. Эй, Васька! (При этом он свистнул.) Что ж ты стула не подаешь? Думаешь, учитель, так и не надо. У-у! Когда вас оболванишь и сделаешь похожими на людей! Прощу покорно. У меня, почтеннейший, сын-с; мальчик добрый, со способностями, хочу его в военную школу приготовить. По-французски он у меня говорит, по-немецки не то чтоб говорил, а понимает. Немчура попался пьяный, не за-" нимался им, да и, признаться, я больше его употреблял по хозяйству, - вот он жил в той комнате, что вам отвели; я прогнал его. Скажу вам откровенно, мне не нужно, чтоб из моего сына вышел магистер или философ; однако, почтеннейший, я хоть и слава богу, но две тысячи пятьсот рублей платить даром не стану. В наше время, сами знаете, и для военной службы требуют все эти грамматики, арифметики... Эй, Васька, позови Ми-хайла Алексеича!

Молодой человек все это время молчал, краснел, перебирал носовой платок и собирался что-то сказать; у него шумело в ушах от прилива крови; он даже не вовсе отчетливо понимал слова генерала, во чувствовал, что вся его речь вместе делает ощущение, похожее на то, когда рукою ведешь по моржовой коже против шерсти. По окончании воззвания он сказал:

- Принимая на себя обязанность быть учителем вашего сына, я поступлю, как совесть и честь... разумеется, насколько силы мои... впрочем, я употреблю все старания, чтоб оправдать доверие ваше... вашего превосходительства...

Алексей Абрамович перебил его:

- Мое превосходительство, любезнейший, лишнего не потребует. Главное - уменье заохотить ученика, атак, шутя, понимаете? Ведь вы кончили ученье?

- Как же, я кандидат.

- Это какой-то новый чин?

- Ученая степень.

- А позвольте, здравствуют ваши родители?

- Живы-с.

- Духовного звания?

- Отец мой уездный лекарь.

- А вы по медицинской части шли?

- По физико-математическому отделению. - По-латынски знаете?

- Знаю-с.

- Это совершенно ненужный язык; для докторов, конечно, нельзя же при больном говорить, что завтра ноги протянет; а нам зачем? помилуйте...

Не знаем, долго ли бы продолжалась ученая беседа, если б ее не прервал Михайло Алексеевич, то есть Миша, тринадцатилетний мальчик, здоровый, краснощекий, упитанный и загоревший; он был в куртке, из которой умел в несколько месяцев вырасти, и имел вид общий всем дюжинным детям богатых помещиков, живущих в деревне.

- Вот твой новый учитель, - сказал отец. Миша шаркнул ногой.

- Слушайся его, учись хорошенько; я не жалею денег - твое дело уметь пользоваться.

Учитель встал, учтиво поклонился Мише, взял его за руку и с кротким, добрым видом сказал ему, что он сделает все, что может, чтоб облегчить занятия и заохотить ученика.

- Он уже кой-чему учился, - заметил Алексей Абрамович, - у мадамы, живущей у нас; да поп учил его - он из семинаристов, наш сельский поп. Да вот, милый мой, Пожалуйста, поэкзаменуйте его.

Учитель сконфузился, долго думал, что бы спросить, и наконец сказал:

- Скажите мне, какой предмет грамматики? Миша посмотрел по сторонам, поковырял в сосу в сказал:

- Российской грамматики?

- Все равно, вообще.