— Завязывал бы ты с гулянками, — проворчал Людвиг, отпуская его воротник.
— В нашей семье должен хоть кто-то быть буйным. — Гилберт беззаботно ухмыльнулся. — В противовес твоей серьезности и степенности настоящего немецкого бюргера… Эх, скучно с тобой. Я лучше вздремну.
Он поднялся с дивана и нетвердой походкой вышел из комнаты, напевая себе под нос какую-то похабную песенку. Людвиг проводил его взглядом и подумал, что веселость старшего брата выглядит слишком напускной. Он достаточно хорошо изучил Гилберта и заметил, что чем ему хуже, тем громче он смеется. Людвиг хотел бы помочь брату, но не знал, что его гнетет, а тот бы ни за что не рассказал: вытянуть из Гилберта что-то о его чувствах было непосильной задачей.
Так что Людвигу оставалось лишь гадать, почему в последние годы брат ударился в кутежи. Он ведь раньше не был таким. Раньше, когда Эржебет еще была с ними. Тогда все было так прекрасно, пожалуй, это были лучшие годы за пока еще такую короткую жизнь Людвига. Тогда в их доме царил настоящий, семейный уют, Людвиг с теплотой вспоминал, как Эржебет вечерами у камина рассказывала сказки, пела старинные венгерские баллады, и Гилберт слушал ее едва ли не с большим интересом, чем сам маленький Людвиг. А еще она учила его ездить верхом, готовила вкуснейший вюрст и целовала на ночь в макушку… Самыми же лучшими днями были те, когда их маленькая семья выезжала к морю. Гилберт купил небольшую яхту, и они совершали прогулки по Балтике. Иногда к ним присоединялась Аличе, и счастью Людвига не было предела. Уже тогда, будучи сопливым мальчишкой, он чувствовал к ней что-то особенное…
Белоснежная широкополая шляпа Эржебет, через ткань которой просвечивает солнце, и которую ей постоянно приходится отбирать из цепких пальцев ветра.
Широкая белозубая улыбка брата, строящего песчаные замки.
Весело хохочущая Аличе, брызгающаяся во всех водой.
Такой Людвиг и запомнил их маленькую семью: полную света, смеха и тепла.
Но затем все пропало. Эржебет и Гилберт разругались, в большом особняке в Берлине стало тихо и пусто. Даже Аличе своим задором не могла вернуть былого. Она тоже не понимала, какая кошка пробежала между старшими друзьями, однако со свойственным ей легкомыслием считала, что все как-нибудь само собой наладится.
Людвиг часто задумывался, а не связны ли загулы Гилберта с давней ссорой с Эржебет. К тому же он, конечно же, не мог не слышать гуляющие по Европе сплетни о том, что Эржебет и его брат — любовники.
— Мон амур Родерих, ему наставили такие некрасивые рога, — приговаривал Франциск со скорбным вздохом. — Хотя бы я тоже не отказался приударить за очаровательной Элизой… Но, боюсь, наш бешеный Гилбо оторвет мне яйца и скормит свиньям. Удивительно, как он до сих пор не порвал на куски бедного Родериха…
Людвиг не верил всяким грязным слухам, и уж тем более пошлой болтовне Франциска. Такая изысканная дама, как Эржебет. И его грубый брат. Он не мог представить их вместе. Это было совершенно нелепо! Хотя он помнил, что раньше она была не такой уж изысканной, особенно когда лихо запрыгивала на норовистого жеребца и заставляла его покориться, демонстрируя Людвигу, как надо обращаться с удилами. И все же в его воспоминаниях Гилберт и Эржебет никогда не выглядели парой, между ними не было нежностей и любовного воркования, они лишь иногда обнимали друг друга, никаких поцелуев, даже в щечку. Оглядываясь назад, Людвиг думал, что они больше всего были похожи на старых друзей, очень близких и притершихся друг к другу за долгие годы знакомства. Они подшучивали друг над другом, иногда ругались, устраивали поединки, часто выглядевшие весьма серьезно для шуточных баталий. Боевые товарищи, вот кем они были. Какая тут любовь?
Однако кем бы они ни были, парой или друзьям, Людвиг скучал по тем дням, когда Эржебет приезжала в Берлин почти каждый месяц. Мысленно он винили Гилберта в их ссоре, наверняка старший брат доконал Эржебет своим скверным характером, а теперь с истинно байльшмидтским упрямством не желал мириться.
Сам же Людвиг не хотел следовать его примеру и старался поддерживать дружеские отношения с четой Эдельштайн. Он вообще не понимал предубежденность брата против Родериха, да они много воевали, но как-никак они были родственниками — для всех них общим предком был Древний Германия. И, как родичам, им стоило объединиться, а не враждовать. Людвиг старался претворить эти принципы в жизнь, радостно поддержав идеи Бисмарка о сближении с Австро-Венгерской Империей. Несмотря на яростные протесты Гилберта, он заключил с Родерихом и сестрами-итальянками Тройственный союз, который старательно поддерживал.