Хотя Эржебет и была занята своими переживаниями, она не могла не заметить, как в последнее время накалились отношения между странами. Собственно говоря, Европа всегда представлялась ей коробкой с ядовитыми змеями, каждая норовила ужалить другую, оторвать кусок пожирнее. Здесь союзы были кратковременными и непрочными, не было места дружбе, а за ширмой благопристойности плелись интриги. Эржебет часто поражалась, как она в таком мире вообще умудрилась влюбиться в Гилберта. Видимо, она действительно была полной дурой…
Да, в Европе всегда явственно ощущалось разлитое в воздухе напряжение, но в последние годы все было как-то иначе. Заключались неожиданные союзы, старые непримиримые враги вдруг начинали жать друг другу руки. Многие столетия цапавшиеся как кошка с собакой Франциск и Артур, чья вражда уже вошла в поговорку, показушно обнимались на публику. Людвиг предлагал Родериху союз от лица немецкой семьи. Все менялось. А новые договоры о дружбе чаще всего вели к войне.
Эржебет нутром чуяла, грядет очередная всееропейская бойня, возможно на этот раз с участием нового игрока — Альфреда Джонса, который все больше интересовался делами Старого Света… Сейчас достаточно было лишь маленькой искры, чтобы вспыхнуло пламя. И локальная войнушка Родериха с Сербией могла ей стать.
— Насколько я помню, у Сербии заключен оборонительный союз с Брагинским, — заметила Эржебет. — Она наверняка заступиться за нее, если ты двинешь войска. Может, не стоит доводить конфликт до боевых действий и решить все на дипломатической арене?
— По-твоему я должен дрожать перед этим северным медведем? — В голосе Родериха булатной сталью зазвенел гнев. — Он, конечно, силен, но и я не слабак, и не собираюсь терпеть выходки его любимчиков-славян. Как он вообще смеет лезть в дела Балкан?! Они всегда были и останутся моей вотчиной! Пускай Брагинский сидит у себя в Сибири. Она же огромна, куда ему еще? Давиться? Ха-ха! Они все думают, что раз я проиграл Байльшмидту, об меня теперь можно вытирать ноги?! Я им покажу! Мои войска еще будут стоять под стенами Стамбула! И австрийский орел накроет Балканы своими крыльями!
Родерих вскочил с софы, размахивал руками, сжимал кулаки и кричал, словно бился в религиозном экстазе. Только натолкнувшись на изумленный взгляд Эржебет, он успокоился и поспешил вернуть на лицо обычную невозмутимую маску.
— Я пойду в свой кабинет, необходимо связаться с министрами, обсудить ситуацию, — откашлявшись, произнес Родерих. — А ты отправляйся к себе и начинай мобилизацию. Война будет. Можешь даже не сомневаться.
Эржебет еще долго смотрела на закрывшуюся за Родерихом дверь. Теперь ей стоило забыть о решении личных проблем, грядущие битвы были гораздо важнее ее переживаний.
— По крайней мере, в этой войне мы с тобой будем на одной стороне, Гил, — с грустной улыбкой произнесла Эржебет в пустоту.
Гилберт сидел в столовой и допивал уже третью чашку кофе: оно всегда отлично помогало ему прийти в себя после бурных попоек. А последние дни он только и делала, что прикладывался к бутылке, ругая себя за то, что поддался на уговоры Людвига и поехал на чертов бал. Естественно, встреча с Эржебет не принесла ничего хорошего. Ее подчеркнуто вежливый тон, сам ее облик — изысканной дамы — все это разбередило уже немного затянувшиеся раны. Аличе еще и посыпала их солью. Гилберт был не в силах смотреть, как они милуются с Людвигом, все в нем кипело от зависти и злости. Как же ему хотелось, чтобы Эржебет тоже называла его «любимым», а он ее «сердечко мое». И обнимал у всех на виду. Но они могли лишь ругаться и орать друг на друга…
Вернувшись домой, Гилберт как всегда прибегнул к помощи лучшего лекарства — алкоголя. Из очередного пьяного забытья его самым грубейшим образом вырвал Людвиг, вылив с утра на голову ушат ледяной воды. И вот теперь злой, как черт, Гилберт сидела на кухне и пил кофе. Оно было ужасно горьким, сколько бы кусочков сахара ни кидай. А Гилберт любил сладости. Сладкие губы Эржебет…
Скрипнула дверь, в комнату едва ли не строевым шагом вошел Людвиг.
— Мне только что звонил наш посол в Вене, — без всяких предисловий объявил он. — Наследник престола Австро-Венгрии и его жена убиты в Сараево.
Гилберт поперхнулся кофе и закашлялся. Его поразила не столько новость, сколько будничный тон, каким сообщил ее брат. Хотя, в общем-то, причин для скорби не было — Гилберт даже лично ни разу не общался с Францем-Фердинандом. И уж тем более не собирался жалеть наследника Империи ненавистного Родериха.
«Туда ему и дорога…»
— Пошли Родди соболезнования, — буркнул Гилберт. — Вы же с ним теперь лучшие друзья и все такое…