Ее волосы выбились из-под армейской фуражки и развивались, точно знамя. Глядя на нее, Гилберт невольно вспомнил, как задолго до прихода эры пара и дизеля, они сказали по бескрайним просторам венгерской степи, и шальной ветер точно также играл медно-русыми прядями. Затем мысли плавно перевели Гилберта в спальню, к большой кровати под бордовым балдахином. Эржебет склонялась над ним, а ее шелковистые кудри щекотали его обнаженную грудь…
Еще один резкий гудок, Гилберт вздрогнул и заметил Родериха, сидящего на переднем сидении рядом с Эржебет. Он опирался на модную трость с золотым набалдашником в виде головы орла, так, словно это было единственное, что могло удержать его в бренном мире. Автомобиль подпрыгнул на ухабе, Родерих раздраженно скривился и что-то крикнул Эржебет. Видимо просил сбавить скорость, но она его проигнорировала.
Эржебет лихо затормозила прямо рядом с братьями-Байльшмидт, как будто управляла вовсе не машиной, а молодым необъезженным жеребцом из своих табунов.
— Я же просил, потише, — прошипел Родерих.
— Мы и так плелись, как черепахи, — проворчала Эржебет. — Видишь, нас уже ждут.
Родерих выбрался из автомобиля, изящно опираясь на свою трость. Он подал руку Людвигу, сдержанно кивнул Гилберту. Но тот уже не обращал на него внимания. Гилберт смотрел на Эржебет, она — на него.
Он помимо воли пытался прочесть чувства в любимых зеленых глазах. Радость? Грусть? Злость? Уж лучше злость, чем равнодушие!
«Люц, чертов интриган, зачем ты притащил меня на этот совет?!»
— Давно не виделись, Гил. — Она заговорила первой.
Ничего не значащая банальная фраза.
— Давно, — эхом отозвался он.
Эржебет вдруг стремительно выскочила из машины, шагнув к Гилберту, умоляюще протянула руку.
— Гил, нам нужно поговорить… — начала она.
Он резко отстранился, отшатнулся от нее, как от прокаженной, и ее рука безвольно упала.
— С этой фразы у нас всегда начинались самые скверные разговоры. Так что я лучше пойду.
Гилберт спешно запрыгнул в машину, стараясь убраться прежде, чем дотошный Людвиг спохватится и попытается его удержать. Конечно же, вслед удаляющемуся автомобилю тут же полетел рассерженный голос младшего брата, но Гилберт его благополучно проигнорировал.
— Оставьте его, Людвиг. Пусть едет. — Он успел расслышать презрительное шипение Родериха. — Так даже лучше…
А вот Эржебет молчала.
Гилберт гнал машину вперед по проселочной дороге, которая вела в сторону фронта. Да, там, в окопах, в привычном окружении солдат, он сможет хоть немного забыться, окунувшись в их простой, рутинный быт.
Но пока что образ Эржебет не выходил у него из головы. Ее протянутая в мольбе рука…
«Интересно, о чем она хотела поговорить? А, не важно! Наверняка, опять что-то скверное. Вряд ли бы она вдруг ни с того ни с его объявила: «Я ухожу от Родериха. Я люблю тебя». Ага, щас. Держи карман шире, идиот!»
Гилберт управлял машиной по инерции, тело выполняло заученные движения, мысли его были далеко. Видимо поэтому он не сразу обратил внимание на нарастающий свист, а когда понял, что это за звук, было слишком поздно. Он уже заехал в зону обстрела, и не успел бы повернуть назад.
«Русский дальнобойные снаряды! Какого черта? Сегодня не должно быть наступления!»
Громыхнуло. Прямо перед носом автомобиля в воздух взвился черный фонтан из кусков земли. Гилберт что есть мочи крутанул руль, пытаясь свернуть.
Машину подбросило.
Краткое ощущение полета, такое неожиданно приятное, словно ты вдруг стал птицей. И голубое небо, нестерпимо яркое, чистое. Равнодушное. Гилберт словно падал в него.
Удар.
Жуткая боль.
«Вот и все… Я так и не успел сказать тебе самого главного, Лизхен…», — было последней мыслью Гилберта прежде, чем тьма приняла его в свои объятия.
Людвиг и Родерих обсуждали план предстоящего наступления. Большая, детальная карта, иллюстрирующая линию фронта, была расстелена прямо на полу, и Родерих ходил возле нее, то и дело ударяя в нужные места тростью. С каждым разом, отстаивая свою позицию, он бил все сильнее, словно пытался заменить этим крик, который не мог себе позволить из-за воспитания.
— Родерих, вы не понимаете, мы не можем так воевать, — спокойно возражал ему Людвиг. — Вы все еще мыслите военным стандартами девятнадцатого века. Сейчас все по-другому…
Эржебет слушала их спор вполуха и не пыталась вступать в разговор. Она думала о Гилберте, вспомнила его отчужденный взгляд и горечь в голосе. То, как он отшатнулся от нее, словно обжегся. На Восточном фронте они встречались уже не в первый раз с начала войны, Эржебет постоянно пыталась с ним поговорить, Гилберт старательно избегал ее. Она гналась за ним, но не могла поймать.