Жившие под защитой рыцарей в мире и покое крестьяне собирали обильные урожаи, в Бурценланд прибывали все новые поселенцы из Священной Римской Империи. Могучие замки тянули к небу величественные башни, неприступными твердынями оберегая покой этой земли.
Гилберт гордился своими достижениями, и Эржебет тоже искренне радовалась его успехам. Раз в год в сопровождении вельмож она наносила ему официальный визит, чтобы проверить, как идут дела. Но, когда Гилберт не был в очередном походе, а у Эржебет появлялось свободное время, она навещала его уже одна, без пышного эскорта. И они вместе скакали среди густых лесов Бурценланда, охотились, устраивали полушутливые поединки, соревновались в стрельбе из лука, в умении обращаться с мечом. В их отношениях все время чувствовался аромат соперничества, пряная нотка борьбы. И Гилберту это нравилось. Но в то же время он мог с полной уверенностью назвать Эржебет своим лучшим другом и никогда не ожидать от нее удара в спину. Для него это было особенно важно. Он мог стать душой компании, мог легко сходиться с людьми, но на деле не подпускал никого слишком близко. Да и мало кто мог вынести его далеко не ангельский характер и в итоге все, кто окружал его, оставались лишь приятелями. Даже братья-рыцари относились к нему с некоторой опаской, он знал, что за глаза они величают его бешеным дьяволом. А вот с Эржебет все как-то само собой сложилось. Они сблизились поразительно легко и вскоре общались уже так, будто знали друг друга целую вечность. Она парировала его едкие шуточки, иногда могла разозлиться и как следует приложить своим не по-женски тяжелым кулаком, но быстро отходила. Они оба были словно два языка пламени, от встречи вспыхивавшие еще ярче…
И все было бы прекрасно, но темное облако нет-нет, да появлялось на небе жизни Гилберта. С мадьярской знатью он не поладил сразу же, с каждым годом вражда только усиливалась. Вельмож злило растущее могущество Ордена, его богатства и слава. Все чаще Гилберту в след несся злой шепот, проклятия и насмешки. Он в долгу не оставался и тоже всегда вел себя со знатными господами презрительно и высокомерно, не уставая напоминать, что пока он и его братья сражаются, они отсиживаются в своих теплых замках в сытости и довольстве…
В одну из официальных проверок Гилберт с гордостью демонстрировал Эржебет новую крепость Мариенбург и в своей обычной хвастливой манере рассказывал о недавней крупной победе над половцами. Эржебет улыбалась, с довольным видом осматривала прочные каменные стены и периодически вставляла в цветистую речь Гилберта свои обычные ехидные замечания. Зато перешептывания знатных господ во главе с наследным принцем Белой были далеки от добродушных шуточек Эржебет, они так и сочились ядом. Гилберт сжимал зубы и старался не обращать внимания, убеждая себя, что всякие идиоты не заслуживают этого. Но с каждой минутой сдерживаться было все труднее.
В качестве кульминации сегодняшнего дня Гилберт преподнес Эржебет саблю в роскошных инкрустированных драгоценными камнями ножнах: изумруды и рубины были выложены в виде скачущего по полю коня.
— Это клинок вождя половцев, — объявил Гилберт, торжественно опускаясь перед Эржебет на одно колено и протягивая ей оружие. — Я забрал его после того, как убил мерзкого язычника в поединке.
— Благодарю, герр Байльшмидт, — церемонно произнесла Эржебет, принимая дар. — Ваша храбрость достойна быть воспетой в балладах лучших королевских менестрелей…
— Такие ножны можно заказать у хорошего ювелира, — довольно громко шепнул принц Бела стоящему рядом с ним барону, тот тихо хихикнул, старательно прикрыв рот ладонью.
Эржебет бросила на них суровый взгляд, у Гилберта на скулах заиграли желваки. Он резко встал и одарил принца не предвещавшей ничего хорошего милейшей улыбкой.
— Боюсь, что господам сложно отличить саблю половецкой работы от, скажем, арабской, — как бы невзначай обронил Гилберт. — Все-таки они так редко видят это оружие в деле…