До них донеслось тихое «Людди…», затем громче «О-о-о-о-о, Людди!».
— Люц. — Гилберт пустил скупую слезу умиления. — Мой маленький братик наконец-то стал мужчиной!
— Ну и молодежь теперь пошла, никакой романтики… эх. — Родерих в сердцах махнул рукой и направился к себе в комнату, решив выразить разочарование в нравах юных стран с помощью пианино.
— Лизхен, а как там твоя голова? — Гилберт немного робко взглянул на Эржебет.
— Если ты проявишь настойчивость, думаю, моя мигрень пройдет, — проворковала та.
— Это я запросто! — расплылся в улыбке Гилберт, и Эржебет невольно взвизгнула, когда он подхватил ее на руки.
— О-о-о-о, Людди!
Людвиг покраснел.
— Ах… ох… Какой ты большой и твердый!
Людвигу стало очень жарко.
— Ве-е-е-е, — сладко простонала Аличе, стискивая в тонких руках подушку.
Людвиг страдальчески закатил глаза: он уже минут двадцать сидел на кровати рядом с Аличе и наблюдал, как она, ворочаясь с боку на бок, стонет на все лады. Причем, самое скверное было в том, что он лично к этим стонам не имел никакого отношения. Вернее имел, но опосредованное. Стараясь игнорировать возбуждение внизу живота, Людвиг раздумывал, что же делать: опять сбежать, разбудить Аличе или не только разбудить, но и узнать, что же ей сниться. А затем повторить это наяву. Организм активно голосовал за последний вариант.
Но в итоге природная стеснительность взяла верх, и Людвиг просто потряс Аличе за плечо. Сонно моргая, она нежно улыбнулась ему, но затем до нее видимо начало доходить, что это уже не сладкие грезы, а суровая реальность. Лицо Аличе приобрело цвет так любимых ее сестрой томатов.
— Ве-е-е-е-е! — пропищала она и юркнула под одеяло.
— Аличе? — неуверенно окликнул ее Людвиг.
— Ве-е-е-е! Я что-то говорила? Да-да-да? Ве-е-е-е, как стыдно! Как стыдно! Не смотри на меня, Людди! Не смотри! Ве-е-е-е!
И весь остаток ночи Людвигу пришлось убеждать дрожащий и хныкающий кокон из одеяла, что, конечно же, она ничего не говорила во сне…
Утром не выспавшийся и злой Людвиг пил на кухне крепкий кофе.
— Утречка, Люц! — В комнату впорхнул сияющий Гилберт и заговорчески подмигнул брату. — Вижу ты изрядно притомился прошлой ночью… Вон какой бледный. Ох, уж эти итальянки… Малышка Аличе оказалась горячей штучкой, да?
— Не то слово, — процедил сквозь зубы Людвиг.
Но Гилберта, похоже, на самом деле мало интересовали его постельные подвиги. Напевая какой-то бравурный мотивчик, он поставил на поднос две чашки кофе и тарелочку с печеньем. Немного подумав, вытащил из стоящей на столе вазы ромашку и, дополнив ей композицию, пританцовывая, вышел из кухни.
Младший брат проводил его полным откровенной зависти взглядом.
— Людвиг-сан.
Он едва не подавился кофе от неожиданности. Рядом с ним неизвестно откуда появился Кику Хонда, приехавший недавно с дипломатическим визитом.
— Людвиг-сан, я слышал о вашей проблеме, — вкрадчиво произнес он. — Мне кажется, я мог бы помочь…
И он протянул Людвигу журнал, на обложке которого красовалось что-то отдаленно похожее на розового осьминога, в щупальцах этот монстр сжимал девушку в странной одежде.
— И что это такое? — спросил Людвиг.
— О-о-о-о… Это называется тентакли…
Бонус 14. Будни немецкого дома
Аличе аккуратно разлила по чашкам чай, впервые на памяти Людвига не пролив ни капли. Он довольно улыбнулся — порядок во всем его несказанно радовал. Аличе продолжала ритуал завтрака в немецком доме: сосредоточенно закусив губу, нарезала мясной пирог, Людвиг одобрительно кивал — наконец-то она научилась это делать, не рассыпая крошки по всему столу и не разбрызгивая сок ароматной начинки.
— Приятного аппетита, — чинно произнес Людвиг, принимая из рук Аличе блюдечко со своим куском.
— Приятного! — пропела та.
В этот момент со второго этажа, из комнаты Гилберта, которая находилась точно над гостиной, послышался скрип. Сначала тихий, он становился все громче и постепенно перерос в такой грохот, словно наверху что-то целенаправленно ломали. Людвиг даже знал, что именно. Кровать.
«Сто пятьдесят евро». — Людвиг включил мысленный калькулятор, радуясь, однако, что стук хотя бы заглушает стоны, которые тоже наверняка присутствуют в этом утреннем концерте.
Аличе с тревогой взглянула на потолок.
— Людди, а разве не в ту комнату ушли братик Гил и сестренка Лиза еще вечера вечером? Что там за шум? Вдруг они опять дерутся?