— Проваливай и возвращайся в полдень с обедом, — бросил Гилберт, захлопнув дверь у слуги перед носом.
Гилберт поставил поднос на прикроватный столик и, присев в кресло, снова устремил взор на Эржебет. Он наблюдал, как трепещут во сне ее иссиня-черные густые ресницы, как чуть вздрагивают карминовые губы. Это уже становилось его любимым занятием, Гилберт мог смотреть на Эржебет хоть целую вечность. Чтобы подсластить удовольствие, он плеснул в бокал вина и, пригубив темно-багровую жидкость, прокрутил в голове воспоминания недавних дней.
Они были неразлучны: ездили на охоту или скакали верхом наперегонки, упражнялись в фехтовании, стрельбе из мушкетов и борьбе, плавали в ближайших реках и озерах (точнее, плавала Эржебет, Гилберт, со времен купания в Чудском озере побаивавшейся воды, только наблюдал за ней с берега). А ночью занимались любовью, долго, самозабвенно и дико. Гилберт выплескивал на нее свое неистовое желание, Эржебет отвечала не меньшей страстью. Их пламя сталкивалось, рождая взрыв: падая в очередной оргазм, Гилберт думал, что ради этого момента и стоит жить.
Но все же что-то было не так. Гилберта не отпускало ощущение, что чего-то не хватает, чего-то очень важного, особенного. Без чего их с Эржебет союз не может быть полноценным.
Не в привычках Гилберта было копаться в своих чувствах, но сейчас он попытался разобраться в себе и в том, что же испытывает к Эржебет. Найти причину неудовлетворенности, которая терзала его, даже когда они с ней становились единым целым. Постепенно Гилберт понял свои смутные ощущения: Эржебет была с ним, но не совсем. Отдавалась, но не до конца. Между ними все еще существовала какая-то преграда. Он владел ее телом, но этого ему было мало. Нужно было что-то другое, гораздо более важное. Ее любовь.
Гилберт вздрогнул, как только в сознании всплыло это слово. Такое пошлое, истрепанное многочисленными романтическими стишками и историями, всегда казавшимися Гилберту глупыми и смешными. Неужели ему не хватало именно этого?
«Я… хочу ее любви… потому что сам люблю ее. Да быть того не может! Все эти цветочки и томные вздохи! Это же для слабаков! Изнеженных мальчишек! Я не могу чувствовать такое… Конечно же, нет! Это не любовь! Это желание обладать! Я хочу ее. И она будет моей! Только моей! Собственность Великого Пруссии! И все. Никаких сантиментов для слюнтяев!»
Гилберт все больше распалялся, споря с самим собой. Он с силой сжал бокал, хрупкий хрусталь треснул, осколками осыпавшись на ковер. Багровая жидкость заструилась меж пальцев, до жути напоминая кровь. С секунду Гилберт смотрел на свою руку, затем небрежно вытер ее салфеткой, решительно встал с кресла и подошел к кровати. Гилберт взглянул на Эржебет сверху вниз, зло усмехнулся. Он собирался доказать сам не зная кому, а скорее всего самому себе, что просто хочет ее тело и все. Он сможет взять ее, получить удовольствие, и ничто не будет его терзать.
Медленно-медленно Гилберт протянул руку и с каким-то особым трепетом коснулся кончиками пальцев щеки Эржебет.
Губы Эржебет тронула легкая улыбка, она сильнее прижалась к ладони Гилберта, потерлась щекой. Ластилась, точно кошка.
— Гил, — шепнула Эржебет, приоткрыла глаза и посмотрела на него из-за паутины ресниц.
Ее улыбка стала шире. Такая светлая, полная тепла. А взгляд… Гилберта будто молнией пронзило. Да! Это было именно то, чего ему недоставало! Чего он хотел на самом деле. Чтобы она смотрела на него вот так, с нежностью, искренним обожанием. Он хотел не только ее тело, но и ее сердце. Ее любовь. Потому что сам любил ее каждой клеточкой своего существа.
— Доброе утро, Лизхен, — произнес Гилберт так ласково, как никогда, и погладил ее щеку.
Но его голос разрушил волшебство момента. На долю секунды на лице Эржебет промелькнула паника, а затем тепло в ее глазах исчезло, они заледенели, будто два изумрудных кристалла.
— Я бы не сказала, что оно такое уж доброе, если учесть, что мне пришлось лицезреть тебя, — едко процедила Эржебет.
Первый удар. Гилберт был сейчас полон благодати, а Эржебет язвила и грубила.
— Привыкай, теперь меня будет очень много, — по привычке ехидно парировал он.
— Охо, неужели? Значит, я все еще не наскучила господину? Меня повысили в звании со шлюхи на пару дней до любимой наложницы? — Ее голос так и сочился ядом.
Еще удар. И еще один. Гилберт содрогнулся.
— Не произноси это слово.
— Какое?
— Оба.
Гадкие. Грязные. Они марали его искренние чувства.
— Не шлюха и не наложница… Тогда кто же я для тебя, Гил? — Эржебет пытливо взглянула на него, и он чуть было не произнес: «любимая».