Но в последний момент сдержался.
Нет, он не мог это сказать. Не мог настолько обнажить душу. Не мог признать свою слабость. Ведь чем еще кроме слабости можно было считать любовь? Она сделала Гилберта уязвимым. Настолько, что всего от пары злых слов Эржебет, он почувствовал боль в сотню раз сильнее, чем от удара мечом. А что будет, если Эржебет узнает о его чувствах? Если посмеется над ним? Она будет праздновать победу, узнав, что он поддался ее чарам. Что не она принадлежит ему, а он — ей. Весь, без остатка. Нет-нет, такого нельзя было допустить. Гилберт Байльшмидт никогда не проигрывал, не проиграет и теперь. Эржебет, своему самому сильному противнику.
Истинны были те слова: она — ведьма, околдовывающая мужчин. Он угодил в ее сети. Вот только она не отрубила ему голову, поступив гораздо хитрее. Она забрала его душу.
— Гил, ну что ты молчишь? — Голос Эржебет едва заметно дрогнул.
— Давай-ка позавтракаем, — совершенно невпопад сказал Гилберт.
Хотелось как можно быстрее закончить опасный разговор. Он боялся, что если так и дальше пойдет, Эржебет выпытает из него правду. Увидит своими колдовскими зелеными глазами.
Но Эржебет, вопреки опасениям Гилберта, не стала настаивать, а казалось, с радостью ухватилась за возможность сменить тему.
Эржебет поспешно села на кровати, старательно прикрыла грудь одеялом. Гилберта умиляла эта ее целомудренная стыдливость, хотя вроде бы сейчас ей уже нечего было стесняться.
— Фрукты? — обронила Эржебет, взглянув на поднос с завтраком.
— Все твои любимые.
Гилберт присел на кровать рядом с Эржебет, придвинул столик с едой поближе. Поддавшись внезапному порыву, он оторвал от тяжелой грозди виноградинку и поднес к губам Эржебет.
— Скажи «ам», Лизхен.
Эржебет нахмурилась, на щеках расцвел нежно-розовый румянец.
— Что еще за странные иг…
Но Гилберт не дал ей договорить и, воспользовавшись моментом, вложил ягоду в ее приоткрытый рот. На мгновение кончики его пальцев коснулись губ Эржебет, и Гилберт невольно вздрогнул. Мягкие. Чуть влажные. Податливые… Он задержал руку возле них несколько дольше, чем следовало, и Эржебет заметила его реакцию. Несколько секунд она задумчиво смотрела на Гилберта, а затем, лукаво прищурившись, по-лисьи хитро улыбнулась.
— Вкусно. Хочу еще, — капризно протянул Эржебет. — Раз уж ты вызвался меня кормить, то не отлынивай.
Гилберт повиновался, двигаясь точно во сне, оторвал очередную виноградину. На сей раз Эржебет сама потянулась к его руке, захватила губами ягоду, а вместе с ней и кончик его пальца. Осторожно, словно исследуя, она коснулась языком подушечки пальца, более уверенно скользнул по ногтю. Лизнула. Шершавый язычок, будто кошачий.
Гилберту показалось, что по его руке разбегаются сотни искр, тело на краткий миг свело судорогой. Он попытался убрать руку, но Эржебет вдруг цепко схватила его за запястье, и в ее глазах Гилберт увидел озорной блеск.
«Не сбежишь, Гил, — как бы говорила она. — Думал, поймал меня, да? Думал, ты можешь заставлять меня изнывать от желания, а я тебя — нет? Наивный».
Эржебет слегка прикусила кончик его пальца, заставив Гилберта зашипеть сквозь стиснутые зубы. Затем немного отстранилась, скользнула языком по его ладони и принялась неспешно обрисовывать каждую линию, каждую царапинку, старые мозоли от меча. Словно рука Гилберта была для нее редчайшим плодом, которым нужно наслаждаться медленно, смакуя каждое мгновение. И все это время Эржебет не спускала глаз с лица Гилберта. Зеленые бездонные омуты, манящая таинственная глубина, далекие огоньки где-то на самом-самом дне…
Но вдруг все закончилось, Эржебет отпустила его руку, и Гилберт только сейчас осознал, что дышит прерывисто, тяжело, а ткань его халата топорщится, выдавая его возбуждение. Эржебет взглянула на Гилберта, торжествующе улыбнулась, затем улыбка превратилась в каверзную усмешку, и он понял, что это еще не конец задуманной ею пытки-наслаждения.
— Знаешь, этот сорт не совсем тот. Мне нравится более горьковатый привкус… А сладенькое у нас ты любишь, — медленно произнесла Эржебет, поглаживая гроздь винограда.
Ее голос звучал ниже, чем обычно: мягкое, грудное контральто, с едва уловимой хрипотцой и соблазнительными мурлыкающими нотками.
Эржебет оторвала виноградинку, зажав губами, приподнялась на кровати. Положила руки Гилберту на плечи и склонилась к нему, предлагая отведать угощение из ее уст. Он рванулся ей навстречу, раскусил сочную ягоду, впился в рот Эржебет. Они погрузились в приторный, дурманный поцелуй со вкусом винограда, с соком, стекающим по языку, с жаром, заполняющим все тело. Да, Эржебет была права, Гилберт любил сладкое. И самым сладким фруктом в мире были ее губы. Одной рукой Гилберт обвил ее талию, другую погрузил в мягкие волосы, притягивая ее ближе, углубляя поцелуй. Ладошка Эржебет скользнула по груди Гилберта, спустилась ниже, и вот кончики ее пальцев дотронулись до его возбужденной плоти сквозь ткань халата. Совсем легко, невесомо, но он живо откликнулся на это прикосновение, едва сдержав стон, сильнее стиснул талию Эржебет.