Но комната ответила ему гулкой тишиной. В покоях было пусто. На полу валялся небрежно брошенный темно-синий халат, двери шкафа были распахнуты, одежда — в беспорядке, словно в ней кто-то долго рылся. Все указывало на то, что Эржебет поспешно убегала.
— Господин Пруссия, — робко пискнул слуга у Гилберта за спиной. — Вам подавать обед в комнату, как обычно?
Гилберт стремительно обернулся, схватил лакея за грудки, хорошенько встряхнул.
— Где госпожа Венгрия?!
— Она отбыла сегодня днем.
— И как вы ее отпустили, ублюдки?! — взревел Гилберт.
— Но… Но… вы не давали никаких распоряжений… — стремительно бледнея, залепетал слуга. — И мы все думали, что…
— Заткнись, убожество! — Гилберт отшвырнул лакея в сторону и бросился в конюшню.
Гилберт не ожидал, что Эржебет сама сбежит от него. Он был уверен, что смог ее подловить, добившись от нее обещания. Она ведь никогда не нарушала слова. Никогда, кроме этого раза.
В конюшне Гилберт заметил, что Эржебет взяла того самого жеребца, которого он ей подарил — замечательный, быстрый конь, самых лучших кровей. Он знал, как она ценит лошадей, и давно хотел преподнести ей именно такой подарок.
«Раз она взяла его, то уже к середине завтрашней ночи будет в усадьбе Родериха, а может даже раньше. Перехватить ее в дороге я уже не успею».
Гилберт понимал, что ему сейчас опасно приближаться к австрийским границам, но желание вернуть Эржебет было сильнее осторожности. Он запрыгнул в седло и отправил коня в галоп.
«Ты не сбежишь от меня, Лизхен».
С утра Эржебет занялась делами, которые успели скопиться за время ее отсутствия. Нужно было разобраться с многочисленными письмами, докладами чиновников, отчетами о сборе урожая. Но на самом деле ею, скорее, двигало не чувство долга, а желание скрыться за горами бумаги от своих проблем. Получалось это не слишком хорошо. Она никак не могла сосредоточиться, все время мыслями возвращаясь к Гилберту, вспоминая каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово, в сотый раз пытаясь сложить все воедино и понять, как же он к ней относится.
В какой-то момент Эржебет осознала, что уже очень долго сидит, невидящим взором уставившись на буквы в послании одного из австрийских министров. Тогда она отбросила бумагу, смирившись с тем, что поработать сегодня не удастся.
Эржебет встала, прошлась по комнате, машинально поправила подушки на диване.
— Ай-ай-ай, Лизхен, ты ведь дала мне слово. И сбежала при первой удобной возможности.
Эржебет почувствовала, как по спине побежали мурашки. Медленно, словно преодолевая сопротивление вдруг уплотнившегося воздуха, она обернулась.
Гилберт сидел на подоконнике, небрежно облокотившись плечом о раму. Солнце светило ему в спину, его лицо оставалось в тени, от чего и без того не отличавшиеся миловидностью черты приобретали зловещий оттенок: красные глаза сверкали, точно раскаленные угли, улыбка как никогда напоминала волчий оскал. Эржебет отлично знала это выражение — Гилберт был в бешенстве. От него буквально исходили волны ярости, Эржебет вздрогнула от разлившегося по венам щемяще-приятного ощущения опасности. Нет, она не боялась его, никогда не боялась. Наоборот, ее пьянило чувство балансирования на самом краю пропасти, удовлетворяло ее дикую потребность в чем-то, чему она не могла дать объяснения. В этом была другая сторона их отношений, полная первозданной тьмы, инстинктов — единства и противостояния мужского и женского начала.
«Ты злишься. Злишься… А ты знаешь, как ты особенно красив, когда злишься? Я хочу тебя распалить еще сильнее, хотя это чревато…»
— Мы в нашем соглашении не оговаривали сроки. — Эржебет нарочито равнодушно пожала плечами. — Мне показалось, что с вас вполне достаточно моего общества, Ваше Великолепие.
Гилберт ответил ей снисходительной улыбкой.
— Лизхен, как будто ты сама не слышишь, как надумано звучит эта отговорка.
Он легко спрыгнул с подоконника, с грацией прирожденного хищника двинулся к Эржебет. Она отступила, уперлась спиной в холодную стену. Гилберт подошел к Эржебет вплотную, опустив руки по обе стороны от ее лица, склонился к ней близко- близко, так, что она почувствовала на щеке его обжигающее дыхание.
— Я сам решу, когда мне станет достаточно твоего общества. Мы ведь договорились…
— Ты меня обманул! — выпалила Эржебет. — Заставил дать обещание.
Гилберт насмешливо фыркнул.
— Я? Обманул? Заставил? Почему это? Ты сама пришла. Я тебя никогда не заставлял.
«Верно, верно. Никогда не заставлял, я делала лишь то, что хотела сама. Я пришла к тебе, потому что люблю тебя. А ты меня? Кто знает… Великий Гилберт Байльшмидт любит только себя, верно ведь?»