«Боюсь, мне придется тебя разочаровать…»
Эржебет твердо встретила взгляд Родериха, собираясь высказать решение, которое она приняла, едва новоявленные союзники заговорили о разгроме Гилберта.
— Не рассчитывайте на мое ополчение, герр Родерих. У вас в этот раз есть сильные помощники, не думаю, что мои люди так уж сильно вам нужны. Я не хочу, чтобы они опять устлали своими трупами поля сражений, вместо того, чтобы обрабатывать землю, пасти скот и мирно жить, в конце концов!
На лице Родериха отразилось изумление, но он быстро взял себя в руки.
— То есть ты отказываешься воевать?
— Да. Мне ведь не стоит вам напоминать, что по новому договору…
— Я не могу заставить тебя сражаться, — закончил он. — Спасибо, я не страдаю провалами в памяти.
— Вот и отлично. Я надеюсь, мы договорились? С моих людей хватит крови и смерти! — бросила Эржебет. — Мне, если честно, плевать и на вашу Силезию, и на пресловутое европейское равновесие. Разбирайтесь с этим сами.
— Эржебет, ты ведь не хочешь воевать вовсе не поэтому. — Родерих пытливо посмотрел ей в глаза. — Ты просто не хочешь сражаться с ним…
— Думайте, как хотите, — процедила она сквозь зубы.
— Ты дала мне клятву…
— И, отказываясь воевать, я ее не нарушаю… Я буду исправно поставлять вашей армии провиант, лошадей для кавалерии и все необходимое. К тому же у вас и так служат много моих людей.
Родерих долго молчал, изучая ее лицо, и Эржебет, не дрогнув, выдержала его тяжелый, внимательный взгляд.
— Что ж, отлично, я рассчитываю на твою верность слову, — наконец произнес он и вышел из комнаты.
— Зря рассчитываете, — едва слышно шепнула Эржебет, как только за ним закрылась дверь.
Да, она дала Родериху обещание. И она собиралась его сдержать. До сегодняшнего вечера…
Она думала о Гилберте. Гилберте, который не знает о нападении. Ее любимом Гилберте, смело бросившем вызов сильным мира сего и теперь оказавшимся в опасности. Гилберте, которого возможно даже уничтожат, просто сотрут с карты Европы, если она не нарушит слово и не предупредит его готовящемся наступлении союзников… Эржебет чувствовала себя просто ужасно, но понимала, что не сможет поступить иначе. Что ради него она забудет о верности слову, о своих рыцарских принципах. Обо всем. Ради него…
Эржебет, конечно же, могла сказать, что предает Родериха вовсе не из-за Гилберта. Что ослабление Габсбургов всегда принесет ей выгоду, что она старается лишь ради своей страны. Но врать себе было глупо.
— Черт! — Эржебет прибавила к этому еще несколько отборных венгерских ругательств.
Она ощущала себя последней сволочью, противоречия разрывали ее на части, хотелось выплеснуть их в приступе ярости, покрушить что-нибудь. Хотя бы разбить вон ту изящную вазу с узором из цветов и листьев, стоящую на столике в углу комнаты. Но Эржебет глубоко вдохнула, выдохнула и велела себе успокоиться.
Потом призвала в памяти давний разговор с Аличе, своей единственной подругой. Тогда Эржебет экивоками и намеками пыталась понять, что девочка, уже превратившаяся в прелестную девушку и пережившая много потерь, думает о возможности стран полагаться на свои чувства.
«Имеем ли мы право любить?» — задала вопрос Эржебет.
И Аличе с подкупающей простотой ответила:
«Я всегда слушаю свое сердце, сестренка»…
Утром Эржебет, как и договаривалась с Родерихом, уехала в свою столицу. Но не стала там задерживаться, а, разобрав несколько срочных дел, сообщила своим приближенным, что хочет немного поохотиться. Вот только отправилась она вовсе не в леса за дичью. Облачившись в темный, неприметный плащ, Эржебет поскакала по дороге на Берлин.
Развалившись на диване, Гилберт неспешно потягивал вино и наблюдал, как за окном медленно темнеет небо. Сегодня выдался тяжелый и суматошный день, Гилберт инспектировал полки новобранцев и жутко вымотался. Фридрих был уверен, что Родерих и Мария Терезия не успокоятся, попытаются вернуть Силезию, и новая война лишь вопрос времени. Сам Гилберт тоже это отлично понимал и поэтому бросил все силы на подготовку армии, решение проблем, которые проявились в ходе последней компании. И даже теперь, отдыхая, он все равно раздумывал о новых пушках, о тактике конницы.
Вдруг дверь распахнулась и в комнату стремительно вошла Эржебет.
Гилберт едва не поперхнулся вином. Конечно, у прислуги был строгий приказ всегда пропускать Эржебет к нему, да и за последние годы она стала в его доме почти хозяйкой. Но Эржебет всегда предупреждала о своих визитах, она присылала записку, а затем приезжала сама и оставалась у него на неделю или две. А потом снова возвращалась к Родериху, оставляя Гилберта в пустоте одиночества с мыслями, что нельзя было ее отпускать.