А одной из главных его достопримечательностей явилась наша с Олегом поездка в Крым. Так сказать, каникулы двух Бонифациев...
Идея податься летом в теплые морские края жила у нас с Олегом давно. Оба мы давненько не были на морских курортах - со времён советских пионерских здравниц. А повялить свои побитые молью тушки на южном ласковом солнце хотелось. Тем более учитывая неслабую усталость, накопившуюся у меня в ходе очень трудоёмкой практики, перемежаемой пресловутым видом досуга, который больших сил тоже не прибавлял, а скорее наоборот. Я всё острее ощущал необходимость отдохнуть не только от учёбы, но и от пагубного своего увлечения. Возможно, Олег подумывал о чём-то похожем. И вот случилось невероятное: мы воплотили в жизнь эту затею. Нас при этом сопровождал мой отец: отпускать двух распиздяев в свободное плавание наши родители не решились. И вот мы - "два мудреца в одном тазу" - отправились на отдых.
Два торчка посреди солнечного Крыма, так сказать junky on tour... Что может быть забавнее? Главным, пожалуй, впечатлением, привезённым мною из этого вояжа, было ясное понимание того, что наркоман - это не просто человек, употребляющий наркотики, а это особый биологический подвид человека. Между ним и "обычным", "здоровым" гражданином (об условности и призрачности этих эпитетов я говорил ранее) лежит пропасть. Мы неожиданно для самих себя стали другими и не можем объяснить себя, свою маленькую вселенную этому теперь уже во многом чужому миру непричастных людей. Так сытый не разумеет голодного, а здоровый - больного.
(Самое, однако, интересное состоит в том, что, проторчав ещё годик, я понял наконец-то всю истинную ничтожность, а, точнее сказать, мнимость отличий наркомана от ненаркомана. Я был вынужден выбросить вон свои поверхностные первоначальные впечатления о существовании этих отличий, об их истинности, вычеркнуть суждения, изложенные мною в предыдущем абзаце. Более подробно об этом моём изменении мировоззрения - см. в главе 5).
Дорога до Симферополя была ознаменована сожратием трамала, процедурой упрятывания его остатков в щель вагонной обивки, из-за глупого страха перед украинскими пограничниками, а затем мучительными доставаниями его обратно. До потребления трамала производилось непрестанное распитие пива и газированных лимонадов, поедание тульских пряников, курских раков и т.д. и.т.п. Прибытие в Симферополь, долгая процедура закупки моим отцом обратных билетов, такси, и вот мы уже ближе к вечеру прибыли в пункт нашего летнего отдыха.
Как гласит крылатая летовская строка, "словно после долгой тяжёлой болезни..." мы шлялись двумя лёгкими тенями по тёплому ночному асфальту захолустного приморского села Морское, рассыпавшего свои беленькие хаты по седым крымским камням где-то на полпути между Судаком и Алуштой. Болезнь наша совсем ещё не была долгой и, наверное, не самой была тяжёлой, но печать свою она на нас наложила. Круг нашего общения в течение этих двух крымских недель ограничивался лишь нами двумя. Мы обитали отшельниками в отдельном крошечном флигеле, не общаясь ни с семьёй хозяев дома, ни с папиными друзьями, квартировавшими в главном доме, ни с кем бы то ни было ещё, исключая лишь редкие деловые контакты с моим отцом. У нас двоих был свой особый духовный мир, который мы не могли ни с кем поделить.
В первый день нашего пребывания в Крыму на село обрушился сильнейший ливень. Мутные потоки жидкой грязи яростно устремлялись в море, бурля и пенясь, когда мы сидели с Олегоном на открытой террасе приморской чебуречной. Из динамиков вяло выплывал какой-то дешёвый блатной шансон. Мы смотрели на тщетную патологическую ярость волн, отливающих сталью, методично избивающих рыхлое песочное брюхо, мы лениво созерцали ставшие неожиданно такими не по-крымски серыми и холодными море, небо, пляж... Вот несколько бездомных собачек скачут по мокрому песку, покусывая друг друга время от времени. Неожиданно чрево пляжа разверзлось, и из стремительно растущей дыры с тугим клёкотом вырвались грунтовые воды, перемешанные с каким-то жидким говном. И вот мы с глумливым смехом наблюдаем за тем, как беспечная собачка под протяжную блатную песню "Прощай, тайга" проваливается в распахнувшуюся пучину подземного дерьма. Мы смеёмся. Я ловлю себя на мысли, что эта сцена в чём-то символизирует наш жизненный путь.
Девятнадцатилетние старички, мы сдабривали курортом наши тела и души. Мы только тем и занимались, что ели и пили в различных ресторациях, спали, плескались в море, валялись на пляже, читая Пелевина, Олег подолгу мазюкал в каморке троксевазином свои злосчастные вены, иногда мы катались на водном велосипеде, просто шлялись по этой благословенной земле. Мною было написано два стиха, мой компаньон тоже писал вечерами какие-то непонятного жанра заметки. Однажды мы забрались в горы и нашли там заброшенный санаторий, явивший нам живописнейшие развалины в сталинском псевдоантичном стиле, с полуцелым памятником Ленину. Там мы сделали массу наихудожественнейших фотокомпозиций, однако труд наш, к огромному сожалению, оказался напрасен - Олегов фотоаппарат оказался неисправен, и никаких фотографий не получилось. Дебилам нет хода в фотоиндустрию.