Секунду персонификация молчит, застыв в неподвижности, и я уже начинаю думать, что и на старуху бывает проруха и что даже самая сложная техника может "зависнуть", когда комп, наконец, справляется с проблемой, и Шерманов развязно машет рукой, широко осклабясь:
- Ну ладно, ладно, хардер, - заявляет он. Не хватало еще, чтобы в приступе дружелюбия и в знак примирения он похлопал меня по плечу! - Давайте не будем вспоминать прошлое, ладно? Как там гласит пословица? "Кто прошлое помянет, тому..." - что вон, а, хардер? - Он издевательски нацеливает на меня свой указательный палец (еще одна из его отвратительных привычек). - Глаз, правильно? А зрение надо беречь, не так ли? Потому что "око за око, зуб за зуб"... Да и вопрос-то ваш выеденного яичка не стоит, верно - ведь мы с вами уже беседуем, разве не так?
Только тут до меня доходит, что беседую-то я все-таки с моделью, "фантомным" изображением, а не с живым человеком, и я разжимаю свои сведенные судорогой отвращения и неприязни челюсти, чтобы прервать словесный понос, который вдруг прохватил моего "собеседника".
- Ладно, - говорю я. - Пусть будет по-вашему, Шерманов. Забудем и замнем... И перейдем непосредственно к делу. Что вы можете сказать мне насчет того приборчика, который вот уже полгода всегда находится при вас, куда бы вы ни отправлялись? Где вы его приобрели и каким образом? И только не врите, потому что с этого момента каждое ваше слово фиксируется и может быть впоследствии использовано против вас!..
Фигура, стоявшая передо мной в обычной позе Шерманова: руки - в брюки, нос задран - вдруг отшатывается с видом очень естественного удивления. Он даже руки из карманов достал!
- К-какого приборчика? - лепечет она, натурально заикаясь. - О чем это вы, хардер Лигум?
- Вывернуть карманы! - командую я, окончательно войдя в игровой раж. - Все предметы, имеющиеся при вас, можете выложить на землю перед собой, но имейте в виду...
Закончить свое предупреждение я не успеваю.
Потому что сзади меня слышится удивленный голос:
- А по какому праву, собственно, вы меня обыскиваете, хардер?
Не веря своим ушам, глазам и прочим органам восприятия действительности, я оборачиваюсь.
Нет, всё верно. На пороге номера стоит в вальяжной позе, навалившись плечом на косяк и поигрывая в воздухе своей неизменной цепочкой, сам оригинал голограф-модели и насмешливо взирает на меня своими карими глазами. Ситуация внешне выглядит, как иллюстрация к фантастическому роману конца двадцатого столетия: абсолютные двойники в одной комнате, а между ними - некто с ошарашенным лицом.
Интересно, как сейчас поведет себя "персонс"?
Однако, узнать это мне не суждено. Шерманов приказывает: "Парковка" - и его голографический двойник мгновенно тает в воздухе.
- Надоел ты мне, хардер, - отлепившись от косяка, чтобы проследовать к бару-холодильнику, наконец изрекает хозяин номера. - Ну, что тебе от меня надо?
Вот и еще одно свидетельство в пользу того, что даже самая совершенная копия всегда будет расходиться с оригиналом. Фантом, созданный персонификатором, был куда более вежлив в обращении со мной, чем живой человек
- Судя по тому, что мы наконец-то встретились, Земле угрожает конец света, - бормочу я. - Надеюсь, у вас нет никаких претензий по поводу нарушения вашего права на уединение?
- А что толку? - хмыкает Лик, щедро наливая себе в фужер, на мой взгляд более годящийся для коктейлей, чем для крепких напитков, жидкость, о цене которой свидетельствует ее благородный сине-лиловый оттенок. - Разве имеет смысл жаловаться на хардера? И кому, собственно, жаловаться? В Ассамблею Федерации, которая всё больше попадает в зависимость от вашего Щита? Или в общественные организации правозащитников, которые способны лишь поднять лай в средствах массовой информации, а как доходит до реальных дел - сразу в кусты?..
Собственно, он прав. Жаловаться на хардера действительно не имеет смысла. Во всяком случае, в те инстанции, которые имеются у человечества. Мой собеседник не ведает одного: самая суровая и объективная инстанция для хардера - это Щит, и именно туда и следует обжаловать наши действия...
- Поэтому не стоит терять время, - продолжает Шерманов, располагаясь на диванчике напротив меня с фужером в руке. - Я устал за сегодняшний день. И еще я устал от твоей назойливости, хардер... Задавай свои дурацкие вопросы и отчаливай, чтобы я смог немного отдохнуть.
Что ж, насчет отдыха он попал в точку, потому что я устал от него не меньше...
- Самый главный вопрос, который волнует меня в данный момент, звучит так: почему же все-таки мы с вами встретились? - говорю я, стараясь не обращать внимания на то, что его до блеска вычищенные ботинки, которые он водрузил на журнальный столик, маячат у меня под носом.
И повторяю тот монолог, который уже репетировал перед "фантомом" Шерманова.
Лик обнажает в ухмылке свои ровные, безупречные зубы.
- Рано или поздно это должно было произойти, - философски изрекает он и делает глоток содержимого фужера. - Я же говорю, что своей назойливостью ты меня достал - дальше некуда!..
Меня осеняет:
- А, может быть, причина в том, что ваш чудо-приборчик перестал действовать? И теперь будущее стало для вас таким же неизвестным, каким является для всех нормальных людей?
Улыбка сползает с его лица, как кожа со змеи во время весенней линьки:
- Ну ты, блюститель порядка, - грубо говорит он, и для моей заскорузлой хардерской души приятно видеть его утратившим контроль над собой, а значит проявившим свою слабость. - Говори да не заговаривайся!.. Какой еще приборчик? Что ты несешь?..
Что ж, не я первый начал воевать в открытую, так пусть пеняет на себя. Все равно ясно, что добровольного и чистосердечного признания от него не добиться.
Я произношу Формулу Принуждения, которая применяется лишь в исключительных случаях. Нетрудно понять, почему: она дает мне законное основание в случае неповиновения любого из окружающих применить по нему оружие.
Потом достаю свой "зевс" и требую:
- Встать! Содержимое карманов, все личные вещи, которые вы имеете при себе, - на стол!
Шерманов вовсе не испуган. Скорее, раздосадован. Вместо того, чтобы предъявить свои карманы к досмотру, он тяжело и протяжно вздыхает, допивает жидкость из фужера залпом, ставит фужер на столик, а уже в следующую секунду в его руке оказывается большой круглый медальон, который до этого болтался у него на груди.
Лик сжимает медальон двумя пальцами, и только в этот момент до меня наконец доходит сущность этой безделушки.
В голове моей молниеносно возникает этакое комп-меню, состоящее всего из двух пунктов: "Стрелять? Или не стрелять?" - но выбрать нужную опцию я не успеваю.
Что-то ослепительно и беззвучно сверкает мне в лицо, и я впервые испытываю ни с чем не сравнимые ощущения смерти от близкого взрыва. Не самая худшая смерть, надо сказать, потому что твой мозг даже не успевает воспринять боль от оторванных конечностей и лица, превращенного в кровавое крошево.
Только что ты был - и вот тебя уже нет, ты распылен на молекулы и атомы, и сознание твое выключается так мгновенно, словно кто-то невидимый щелкнул в темноте рубильником, который подает жизненную энергию в твое тело...
Однако, тьма, в которую я упал, умерев, немного погодя наливается светом, и я вновь обретаю способность дышать, видеть и думать. Я оживаю в тот момент, когда рука Шерманова, сидящего напротив меня, еще только тянется к "медальону" на его груди, и теперь-то я знаю, что мне нужно делать.