Я шагаю вдоль парапета и вдруг вижу, что за ним, на краю антисуицидальной решетки висит мальчик. Ему лет десять, и видно, что висит он на волоске. Побелевшие руки его цепляются судорожно за ржавую раму, а глаза распахнуты во все веснушчатое лицо. На нем спортивный костюмчик и кроссовки, и он никак не похож на самоубийцу.
Если он полетит вниз, то шансов на спасение у него будет столько же, сколько может быть у человека, стреляющего себе в висок из атомайзера сотого калибра. Полотно, по которому движутся магнитопоезда, изготовлено из высокопрочных материалов, и до него лететь метров двадцать пять. Вполне достаточно, чтобы от хрупкого мальчишеского тельца осталось лишь кровавое пятно диаметром в несколько метров...
Стараясь не вспугнуть бедолагу, я одним прыжком перемахиваю через край парапета.
- Держись, парень, - предупреждаю мальчишку я, осторожно подбираясь к нему по шаткой решетке. - Сейчас я тебя вытащу.
Он не отвечает. Скорее всего, уже не верит, что кто-то может его спасти. Сил у него не осталось даже на то, чтобы плакать.
И вновь я невольно вспоминаю тот эпизод, который привиделся мне, когда я находился в коме после извлечения искейпа в Клинике Щита. Боль в онемевших руках, которыми ты цепляешься за край пропасти, и отчаяние от сознания того, что единственный человек, который может тебя спасти, не хочет этого делать по каким-то непонятным, туманным соображениям...
- И как это тебя угораздило? - бормочу я, стараясь не глядеть вниз.
Мальчик не отвечает. Он начинает тихо скулить, и от этого у меня что-то сжимается в груди.
Ладно, потом разберемся... Главное сейчас - успеть схватить его за руку, и еще чтобы прогнившая местами решетка выдержала нас двоих.
ПРОКЛЯТЬЕ!
Распластавшись на решетке и вцепившись одной рукой в шершавые холодные прутья, я протягиваю мальчишке руку, и он тянется к ней своей посиневшей ручонкой, однако удержаться на одной руке он никак не может и срывается вниз.
В принципе, я мог бы успеть поймать его за руку или за шиворот, и подсознательно именно на это и рассчитывал. Но я совсем забыл о том, что моя рука занята - ведь именно в ней я, как величайшую драгоценность, сжимал "регр", и так свыкся с этим ощущением, что перестал помнить о нем. То же самое бывает, если долго держишь карандаш за ухом, а потом вынимаешь его оттуда - некоторое время кажется, что он по-прежнему на том же месте, за твоим ухом...
Да, я мог бы спасти бедного ребенка, но для этого мне пришлось бы выпустить из ладони "регр", и тогда он, а не мальчик, вдребезги разбился бы об аппарель магниторельса.
Я медлю всего лишь ничтожную долю секунды, не в силах расстаться с "регром", но этого оказывается достаточно, чтобы свершилось то, чего я опасался.
Тело мальчишки стремительно падает вниз, и от его предсмертного вопля застывает кровь в моих жилах. Потом раздается глухой удар, и тут, откуда ни возьмись, из-за поворота бесшумно вылетает на бешеной скорости грузовой магнитоэкспресс. Если даже машинист и успеет заметить, что на полотне что-то лежит, среагировать на это не сможет даже самый совершенный автомат управления.
Но он, видно, не замечает...
Поезд проносится по тому месту, где лежали останки мальчика, и скрывается под мостом.
Я тупо смотрю, как мелькают внизу вагоны, груженые какими-то металлопластовыми чушками, и цистерны с горючим.
"Регр" все еще зажат в моей руке, и я подношу его к глазам. Потом оглядываюсь по сторонам.
Вокруг так же пусто, как было перед тем, как я заметил мальчишку на краю решетки.
Подленькие мысли чередой вспышек освещают тьму моего сознания: "А стоит ли?.. Не лучше ли убраться отсюда поскорее, пока тебя никто не увидел? Кто, в конце концов, узнает о том, что ты мог спасти мальчика? Разве не глупо утратить драгоценный трофей ради спасения какого-то там дурачка, возомнившего себя верхолазом? Он же сам виноват в том, что залез сюда, пойми, так что ж теперь винить себя в его смерти?"...
От этих гадких мыслей меня тошнит, и чтобы избавиться от них, я решительно нажимаю красную кнопку на "регре"...
- Как ты все-таки туда попал? - спрашиваю я мальчика, когда мы с ним благополучно перелазим через парапет и в изнеможении усаживаемся прямо на тротуар моста.
Сорванец тяжело дышит и, по-моему, еще не верит, что его жизнь находится вне опасности. А та картинка, которая стоит перед моим мысленным взором распластанный на железнодорожном полотне детский трупик в луже крови, по которому вот-вот безжалостно пронесется тяжелый состав - с каждой секундой все больше теряет свои очертания и бледнеет, как бы обволакиваясь туманом забвения...
Было ли это на самом деле или у меня просто богатое воображение - трудно сказать.
- Мячик, - виновато говорит мальчишка, не поднимая на меня глаз. - Я всегда беру с собой на утреннюю пробежку мячик, чтобы во время бега тренировать мышцы ладони. Мне рекомендовал это упражнение мой тренер... Но на мосту я уронил мячик, и он прыгнул на решетку, на самый край. Ну, я и полез за ним...
- Понятно, - говорю я. - А потом он все-таки упал вниз, а ты сорвался вслед за ним... Так?
- Так, - угрюмо соглашается он. И вскидывает на меня глаза, которые в нормальном состоянии неожиданно оказываются синими-синими, как вода в разгар пляжного сезона в Черном море. - Если бы не вы, я бы точно загремел вниз!..
- Если б да кабы, на носу б росли грибы, - вздыхаю я.
- А что это вы уронили, когда вытаскивали меня? - вдруг осведомляется мой синеглазый собеседник. - Случайно, не что-то ценное?
- Да нет, - говорю спокойно я. - Считай, что это тоже был своего рода мячик...
- Ну, я пошел? - спрашивает после паузы он. - А то меня мама, наверное, ждет, да и завтрак остывает...
- Конечно, конечно, - говорю я. - Прием пищи - дело святое. Война войной, а обед - по распорядку... Ступай.
Он встает и удаляется по мосту по направлению к симпатичным домикам, окруженным крошечными садиками, где полно зелени и цветов.
Только теперь до меня доходит, что он даже не удосужился спросить, как меня зовут и кто я такой. Действительно, зачем ему это знать? Я ведь тоже не узнал его имя... Но мне-то простительна такая промашка, ведь я - хардер, а вот он, если хочет быть настоящим человеком, не должен быть таким неблагодарным.
Какая-то смутная ассоциация всплывает в моем мозгу. Что же это такое?
Ах, да... Тот эпизод в памяти Умельца, с которым я расправился в Доме Бика Гро. Там тоже дело происходило на мосту, только через реку, и киборг тоже пытался спасти кого-то. А спасенный от смерти выпалил ему в лицо: "Однажды человек может прийти к выводу о том, что он никому не нужен!.. У него нет ни друзей, ни близких. То, ради чего он существовал, потеряло всякий смысл. И когда этот человек думает, что большую часть прожитых лет он растратил понапрасну, им овладевает отчаяние. Ничего уже не исправить, ничего не вернуть!.. Возможно, в своем несчастии человек виновен сам, но от осознания этого ему становится только хуже... Как, по-твоему: стоит ли тогда продолжать жить?"...
"Жить всегда стоит, сэр", ответил ему Умелец, как по-писаному.
Но так ли безупречно права эта прописная истина?..
Чья-то тень падает на меня, и я некоторое время тупо разглядываю ноги, остановившиеся рядом со мной. Потом медленно поднимаю взгляд к лицу того, кому они принадлежат.
Человек, незаметно подошедший ко мне, с грустным сожалением качает головой, разглядывая меня сверху вниз.
- Ай-яй-яй! - опять произносит он. Похоже, что это междометие становится его излюбленной реакцией на любые события. - Какая досада, Алекс!.. У вас был такой чудесный шанс начать новую жизнь, а вернее - продолжить старую, в кругу своей семьи - но вы променяли его на какого-то мальчишку!.. Он хоть сказал вам спасибо за то, что вы спасли его?