Наконец, не останавливаясь, шеф бросил в мою сторону:
- Прошу извинить меня, Теодор... Что, в данном случае действительно нет никаких надежд?
Я развел руками. Ни обещать невозможное, ни предрекать свое поражение мне не хотелось.
Бурбель, ссутулившись, опустился в кресло за столом и некоторое время, барабаня пальцами по столу, глядел в фальш-окно, где сегодня значился прекрасный вид на морское побережье.
- А вы знаете, почему раньше тюрьмы стояли на горе или на высоком холме? вдруг осведомился он. - Нет?.. Чтобы заключенные постоянно мучились, глядя на открывающийся с вершины простор из своих тесных, затхлых клетушек, и чтобы вследствие этого они еще пуще осознавали, какую свободу потеряли...
- Что ж, - ровным голосом, почти без всякого перехода продолжал он. - Я вынужден принять решение о направлении Изгаршева на принудительную лоботомию уже сегодня... Надеюсь, как его эдукатор вы не будете иметь возражений?
Шеф и раньше не раз поражал меня неожиданной сменой курса. Но сегодня я был не просто поражен - на некоторое время я просто потерял дар речи.
Поистине, только боги и начальство имеют право на непринципиальность и непоследовательность своих поступков, а нам, простым смертным, остается лишь удивляться им!..
Я осознал, что Бурбель все еще ждет моего ответа.
- Нет, Прокоп Иванович, - сказал я, зачем-то вставая. - Я прошу вас дать мне довести это дело до конца. Я... я... словом, у меня есть еще одна идея...
Бурбель удивленно поднял брови почти к самому "ежику" волос, начинающих отливать сединой.
- Вот как? - буркнул он. - А я-то думал...
Он вдруг подался всем корпусом в мою сторону.
- Скажите честно, Теодор, - попросил он, - вы ведь наверняка думаете, какого черта я так пекусь об этом изверге с обагренными кровью руками? А? Ну, признайтесь!.. Так вот, знайте... Кин Артемьевич не приходится мне ни родственником, ни сыном или племянником какого-нибудь моего старого друга, ни женихом моей дочери, как вы, наверное, уже начали было воображать... И не спорьте с доктором психологических наук!.. Об этом не может идти и речи. И никто не осаждает меня звонками и просьбами спасти данного субъекта от справедливого наказания. Просто мне будет очень жаль, если талантливые мозги будут искромсаны скальпелем лоботомиста, и человечество лишится еще одного бойца, сражающегося за Познание!.. Я ведь не Господь Бог и не в состоянии наделать себе столько и таких людей, сколько и какие мне надобны!.. Понимаете, Теодор?
- Да, - сказал я, невольно вытянувшись в струнку, - да, конечно, Прокоп Иванович...
- Тогда можете быть свободны, - милостиво разрешил Бурбель. - А завтра, перед тем, как отправиться с Изгаршевым на Установку, загляните ко мне... Или нет, лучше не надо. Всё, всё, до свидания!..
Я молча кивнул и направился к двери, но аудиенция на этом еще не закончилась. Как в дешевых мелодрамах, Бурбель обожал неожиданности, и когда я уже был готов переступить порог, он вдруг продекламировал с необъяснимым пылом мне в спину:
- "Сеющий, сколько бы ни сеял, не скорбит и не тужит: напротив, чем более засеет, тем веселее и благонадежнее бывает. Так и ты: чем обильнее твое подаяние, чем шире круг твоего благотворения, тем более радуйся и веселись. Придет время, Мздовоздаятель изведет тебя на удобренное, засеянное и оплодотворенное благотворительностью поле жизни твоей, и веселит сердце твое, показав стократно умноженное жито правды твоей!"...
А когда я ошарашенно развернулся к нему лицом, с невинной улыбкой пояснил:
- Это из альманаха "Воскресные чтения". Номер три за одна тысяча восемьсот шестьдесят девятый год, страница пятьдесят семь... Будто о нас написано, не правда ли?..
Непонятно: и что в моем шефе находят некоторые серийные убийцы?!..
Черт бы нас всех подрал, гуманистов паршивых, думал я, возвращаясь в свой отсек. Сами не знаем, чего мы хотим... То ненавидим своих подопечных до коликов в печенках, то готовы за них стоять горой перед начальством. Вот признайся честно самому себе, Теодор, с чего это ты так заступился за Изгаршева? Ведь тебя же мутит от одной его ухмылки!.. И ты непоколебимо уверен в том, что "реэдукировать" его - это все равно, что пытаться оживить египетскую мумию. Так в чем же дело? Может быть, в том, что ты стремишься избежать нытья со стороны своей совести? Или просто боишься признать свою эдукаторскую импотенцию по отношению к этому мерзавцу?..
Тут я поймал себя на том, что прохожу мимо владений Вая Китадина, и сразу вспомнилось, что он просил меня заглянуть к нему.
Вай Китадин был в нашем учреждении одним из немногих, у кого общение с мерзавцами и подонками не отбило радостного мироощущения и вкуса к жизни. Правда, у Вая жизнерадостность приобрела налет некоторого цинизма, но это не мешало ему исправно исполнять свои функции. Задачи у него, правда, были на порядок менее сложными, чем, например, у меня. И это понятно: одно дело, скажем, уламывать человека, впервые нарушившего закон, не совершать кражу или убийство, и совершенно другое - биться головой, как о стену, о маниакальное стремление убивать, убивать и еще раз убивать всех подряд, как это бывало у моих подопечных.
В момент моего появления Китадин, правда, оказался не при исполнении своих функций. Он сидел за транспьютером и ожесточенно щелкал перчаткой-джойстиком, то и дело издавая короткие, но очень энергичные междометия. В другой руке у него был огромный бокал с почерневшими от чая краями.
- Что, опять режемся в "Звездные войны", эдукатор Вай? - с преувеличенной строгостью вопросил я. - И это в самый разгар трудового дня? А как же перевоспитание, то бишь - реэдукация, случайно оступившихся и заблудших?
Вай покосился на меня и кратко изрек:
- А пошли они все!.. - Потом, не переставая бойко щелкать перчаткой, констатировал: - Судя по твоему взъерошенному настрою, Теодор, я не ошибся насчет гэ-гэ-эм...
- Тоже мне, оракул нашелся! - воскликнул я, валясь в кресло рядом с Ваем. Просто чисто статистически выходит так, что наш дорогой Бурбель чаще вызывает по гнусным поводам, нежели для того, чтобы похвалить и погладить по головке!.. Ладно, что ты там хотел мне сообщить?
- Слушай, Теодор, ты сейчас очень занят? - осведомился Китадин, допивая содержимое своего страшненького бокала и беспечно ставя его прямо на системный блок транспьютера. - Я имею в виду твоих монстров с руками, обагренными кровью невинных жертв...
- Я всегда очень занят, - сухо отчеканил я. - Ты даже не представляешь, Вай, сколько в нашем обществе водится педофилов, некрофилов, мутантофилов...
- Дрозофилов, библиофилов, - в тон мне подхватил Китадин. - А также славянофилов и простофилов!.. Как в том анекдоте, знаешь? "Я, - говорит, мадам, - не педераст, а маринист, но вам лучше иметь дело со мной, чем с моим другом, ведь он - не филателист, а сифилитик!"...
- Не заговаривай зубы, Вай, - отмахнулся я. - Говори, что у тебя за дело ко мне - или я пошел!..
- Ну-ну, не суетись, Тео, - посоветовал Китадин. - Тут вот какая хреновина образовалась... Попал ко мне один фрукт восемнадцати лет от роду и ни за что не желает отказаться от убийства. Я уж и так, и сяк с ним - ничего не понимает, стервец... И в то же время, мне кажется, есть в его деле какая-то тайная кнопочка, на которую стоит нажать - и успех будет обеспечен. Как в каком-нибудь комп-квесте... Может, возьмешь этого придурка под свое крылышко, Тео?
- С чего бы? - возмутился я. - Мне и моих монстров хватает!.. Завтра вот очередного отправлю на лоботомию - и дело с концом... И потом, если у тебя с этим отроком ничего не вышло, то почему ты так уверен, что у меня выйдет?..
Китадин пожал плечами.
- Не знаю, - сказал он. - Интуиция, наверное. Я такие вещи задницей чувствую, - пояснил он.
В последнее можно было поверить: тазобедренная часть моего приятеля была внушительной, как у женщины, родившей пятерых детей.
- И кого же он грохнул? - вяло поинтересовался я.
- Полицейского, причем при несении им патрульной службы!..
Я присвистнул:
- Вот так отрок! Небось из тех, которых я все чаще вижу в компании моей Кристинки? С прической в подражание венерианским мутантам, с глазными линзами а-ля "безумный киборг" и с вечной горошиной зонга в ухе?