Домик с видом на пустыню. Как поется в негритянском религиозном гимне: «Выйди из пустыни, выйди из пустыни! О, расскажи, что видел…» Здесь живут пустынники; в кельях светятся телеэкраны — можно видеть целый мир, отраженный в них. А можно взглянуть в окно — простейший из телевизоров — и порадоваться, что мир этот так далек, а в песках тявкают степные собачки, охраняющие город от вторжения кроликов.
Здесь не любят вторжений. Репортер газеты «Аризона рипаблик» Дональд Болле прошлым летом включил мотор своего автомобиля и взорвался на бомбе, подключенной к мотору. Здесь не любят людей, вторгающихся в секреты Райской долины, — считается, что в Финиксе живет несколько боссов нынешней мафии; они, и не только они, не любят, когда пытаются без приглашения войти за шлагбаумы. Дальнейшее расследование протянуло нити к семье Голдуотеров — политические ультра в который уже раз оказались причастными к уголовщине…
Очень тихий полумиллионный город. Архитектурный полигон школы Франка Ллойда Райта; широко признано, что район Скоттдейл со странными его сооружениями, порожденными фантазией, богатой до изощренности, — один из североамериканских центров экспериментального строительства и дизайна. Район наступает на старые дома — повышается арендная плата, владельцы отживающих построек съезжают, освобождая место для нового бетонного шедевра, похожего одновременно на древний храм в Киото и на дот, простреливающий значительное пространство. Война и мир; солдаты нескольких армий — ангелы и черти, блюдущие видимость нейтралитета.
Одна из самых элегантных казарм на свете, бесспорно, гостиница «Билтмор» в Финиксе.
Бетонные кубы, разбросанные по парку, скрытые в густых зарослях; здесь все пропитано угрюмыми конструктивистскими фантазиями тридцатых годов и снобизмом внезапно разбогатевших эмигрантов. Когда рядом с тончайшей графикой ковра, сделанного по рисунку Райта, мелькает массово размноженная физиономия секс-бомбы, повторенная на десяти обложках сразу и заодно — в лице здешней проститутки, гримирующейся под кинозвезду; когда четкие, аскетичные линии напряженных бетонных конструкций с японскими светильниками, вмонтированными в них, перебиваются кривульками торшеров, купленных недавно и сразу же вызолоченных для видика пошикарней, — понимаешь, чем страшно одиночество художника или архитектора, потерявшего власть над своим проектом или картиной, не имеющего права решать, где их будут разглядывать — на ресторанной стене, в музее, от стойки бара…
От стойки бара вся конструкция выглядит по-другому. Рядом со мной какой-то человек обнимал небритого и немолодого соседа: «Ты сделал такое дело, такое дело…»
Я так и не услышал, какое именно дело свершили приятели, потому что пошел завтракать. Во-первых, нехорошо подслушивать; во-вторых, не терплю пьяных, а людей, напивающихся с утра, ощущаю с какой-то печальной брезгливостью, на каких бы широтах и параллелях ни приходилось их видеть.
В ресторане «Билтмор» потолок был золотого цвета, и это совершенно естественно. Утреннее солнце резвилось на потолке, разливаясь веселой радугой. «Что там, на потолке?» — спросил я у официанта. «Золото, сэр», — ответствовал тот, мельком улыбнувшись и взглянув вверх. К радуге можно привыкнуть, к золоту — никогда.
Завтрак в «Билтмор» стоит дорого — пятнадцать долларов для взрослого и девять — для ребенка; но это так называемый «шведский стол» — тем более стол для очень богатых людей, — здесь можно есть все и в неограниченном количестве, при желании повторять трапезу. Можно было взять «ковбойский стейк» — кусок жареного мяса размером с фанерную лопату для отбрасывания снега, можно было взять нежнейшие хвосты южноафриканских лобстеров — омаров, можно было съесть обыкновеннейшие сосиски, а можно было — черепаховые яйца, привезенные с экзотических островов Тихого океана. Можно было вкусить куриную ножку в сухариках, жаркое из дикого кабана и блюдо с румяными перепелками, похожими на жареных воробьев-переростков. Можно было взять торты всех существующих в природе сортов, а можно было — ананас, у которого несъедобный стержень аккуратно изъят и сочная внутренность заполнена не менее сочной малиной. Можно было полакомиться дыней, в которую, словно в янтарную овальную миску, положены мелко нарезанные апельсиновые дольки, а можно было — арбузом, из которого вынута серединка, лежащая рядом же, и вычищены семечки, а освободившаяся полость заполнена крупной клубникой. Запивать тоже разрешалось любыми безалкогольными жидкостями из ведомых человечеству.