Так думал Эф третий, но оказался неправ. «Нары» — это не то, что в тюрьме, не то, что из досок, не то, что в два этажа. Определяющим признаком является расположение лежанки относительно стенки. Лавка располагается вдоль стены, иначе сказать, — параллельно, а нары поперек, то есть перпендикулярно. Такое расположение позволяет разместить больше узников в тесной камере. Но когда тюрьму строили, на площади не экономили, и в камере были не нары, а три двухэтажных дощатых кровати стояли вдоль стенок. Таким образом, камера могла принять шесть человек, хотя, если поставить вместо кроватей нары, к тому же в три этажа (высота потолков позволяла), в ней можно было бы разместить как минимум человек восемнадцать. Так подсчитал Бе пятый, ему было виднее — сам сидел, было дело, хоть и недолго. Теперь вроде бы пригодился опыт.
— Но то, что я вижу здесь, это по сравнению с тем местом, где я сидел, можно назвать гостиницей, — сказал пятый, глядя на столик посреди комнаты, циновки на полу и отхожее место в угловой нише за ширмой.
Циновки были из тростникового волокна, в красную и зеленую широкую клетку, в те же цвета была раскрашена ширма. Стол из гладких досок, четыре стула с высокими спинками стояли вокруг, а посредине стола — масляная лампа. Из отхожего места слышалось тихое журчание. Третий посмотрел за ширму. Там в желобе струйкой текла вода, проведенная, как было понятно, из какого-то ближнего ручья. Желоб перегораживала заслонка, которая скользила в вертикальных пазах и поднималась за ручку при необходимости слива.
— Не в каждой гостинице встретишь такое внимание к устройству отхожего места, — сказал третий.
— А в окне решетка, — заметил пятый, — поэтому, все-таки, тюрьма.
88
— Скажи, ты пробовал найти смысл во всем этом? — спрашивал Эф третий.
— Почему я? — отвечал Бе пятый.
— Ты ведь человек умственный.
— Не знаю, — сказал пятый, выбрав себе лежанку и располагаясь на ней. — Я привык искать смысл более в поворотах случая, чем в людских поступках. И вот, заметь, камера рассчитана на шесть человек, а четыре места свободны.
— Наверное, не сезон нынче.
— Я думаю, это готовые места для оставшихся четырех наших.
— А я думаю, что кое-кто из этих четырех уже нашел свое место.
— Я все-таки продолжаю считать, что предназначенный нам путь, несмотря на некоторые непонятные и непредсказуемые его извилины, остался, и мы движемся по нему, движимые тем, что выше нашего понимания, к той цели, которая хоть и не соответствует нашему первоначальному представлению, но никуда не исчезла.
— А мне не важно, какой там путь и предназначение. — Третий подошел к окну и стукнул кулаком по решетке. — Если тебя заперли, надо бежать. Здесь, конечно, железные прутья в окнах и стены из камня. Но это не значит, что я не найду способа выбраться. Я бы уже выбрался. — Он нагнулся, достал из сапога нож и, не разгибаясь, метнул. Нож воткнулся в верхний косяк двери и там остался. — Сколько их было, когда нас вели, — двое, четверо? Что я, не ушел бы, имея нож в сапоге? Только не хотелось доводить дело до крови.
— Правильно, — согласился пятый. — И тут есть еще одно соображение. Если тебе оставили этот нож (а можно считать, что тебе его именно оставили, когда не стали обыскивать), значит тебе в некотором смысле доверяют, считают, что ты не будешь использовать это оружие во вред. И это доверие накладывает на тебя определенные обязательства.
— Это еще почему? С какой стати я должен быть обязан чужому разгильдяйству.
— А разве нельзя рассматривать это, как ты говоришь, разгильдяйство, то есть — служебный недосмотр (многократно, между прочим, повторяемый) как преднамеренный жест — знак, означающий то, что тебя не считают преступником, задерживая, и что, соответственно, ожидают, что ты не будешь вести себя как преступник.
— И все-таки, посылая нам этот знак, как они могут рассчитывать, что найдется средь нас умная голова вроде тебя, которая его расшифрует?
— Я думаю, этот знак не нуждается в том, чтобы его расшифровывали, и не умственно должен восприниматься, а душевно. Да ты ведь и сам в глубине своей понял его, не размышляя, и отказался проливать кровь.
— Но когда я хочу бежать отсюда, ничто глубинное мне не мешает.
— Бежать, я думаю, это естественное право узника. И они, вероятно, готовы допустить такую возможность, без этого их добрый жест не имел бы действительной ценности.
— Какой ты, однако, хитроумный, — сказал третий. Он выдернул нож из косяка и, подойдя к наружной стене камеры, постучал рукояткой по стене внизу и по полу вблизи стены. Стена была покрыта штукатуркой, а пол выложен плиткой.