90
Ямы не оказалось на месте, хотя место было то же самое. Аш первый узнавал кусты, в которых прятался, и лес. Несколько домов в отдалении тоже были знакомы первому, во дворе одного из этих домов он срезал бельевую веревку, чтобы вызволить узников из ямы. И повторил бы сейчас попытку, но ямы не было — только трава, такая же, как всюду. Можно было предположить, что яму засыпали и заложили поверх свежим дерном, но — третий внимательно осмотрел место — ничего подобного.
Мимо шел человек с удочкой и ведром. Следовательно — рыбак. Его длинная борода была черная у основания, потом рыжая и дальше в такую же полоску.
— Можно ли к вам обратиться, уважаемый? — остановил его первый. — Я человек нездешний, но глазам своим верю, даже если они чего-то не видят. Вчера они видели хорошую яму на этой поляне, и не просто вырытую, а со стенками, укрепленными гранитом. А сегодня — не видят.
— Я здесь и сам все равно как нездешний, — сказал рыбак.
— Нездешний, а рыбу ловите, — сказал первый. — Много поймали?
Он заглянул в ведро. Там было пусто.
— Разве это ловля? — вздохнул рыбак. — Раньше сетью ловил, а теперь то удочка, то жерлица. И лодка никуда не годная стала.
— По всему вижу, что вы человек необыкновенный, — сказал первый, — так, может, объясните мне, несведущему, что здесь происходит.
— А ты верь глазам, верь. Глазам надо верить, — сказал рыбак.
Они зашли в трактир на окраине города. Там рыбак рассказал первому свою историю.
— Выходит, что лучше сидеть на месте, — сказал солдат, — так все равно не выйдет.
Потом они разошлись. Рыбак решил вернуться на свою реку: — Привык быть один. А здесь столько народу, что хочется перебить половину. Вернусь, там, на реке, может быть, уже и лодка другая, и сеть когда-нибудь появится.
— Понимаю, — сказал первый.
— Ты не иди со мной, — сказал рыбак, — чем ты лучше прочих?
— Ладно, — сказал солдат, — но по мне так наоборот — нехорошо быть одному, привык работать в команде.
— Есть такой дом вроде тюрьмы, один на округу. Может быть, твоих друзей отвели туда. — И рыбак показал дорогу.
91
— В моем городе, — говорил Бе пятый, — есть школа целителей, которые, когда лечат больного, сами принимают те травы и смеси, которые ему назначают, и обкуриваются тем же дымом. Эти целители вроде бы успешны в своем ремесле, во всяком случае их услуги стоят дорого.
— Еще бы недорого, — заметил Эф третий, — вряд ли они могут лечить больше одного человека зараз.
— Кроме того они, прежде чем начать лечение, вроде бы принимают специальные снадобья, чтобы вызвать в себе тот недуг, который они видят у больного.
— А если у больного сломана рука, кость застряла в горле, если его собака покусала?
— Все в разумных пределах, конечно.
— А я вообще здесь не вижу ничего разумного.
— Вероятно, здесь работает элемент магии по сходству, — сказал пятый. — Но я не об этом. Можно предположить, что в этой тюрьме принято похожее правило, то есть вместе с заключенным в камере сидит также и тюремщик.
— Это еще зачем?
— Наказание приобретает совершенно другой смысл, — воскликнул пятый. — Узник в таких условиях по-иному будет переживать — проживать — свой срок, чувствуя эту своеобразную заботу о себе, зная что не только он терпит, но есть человек, который терпит за него… И он выйдет на свободу изменившимся…
— Бред, — сказал третий короткое слово.
— Я еще не продумал до конца эту тему.
— А славно было бы, — засмеялся третий, — если вместе с преступником прописанные ему плети получал бы кто-нибудь из судейских, может быть сам судья, прописавший. Он, то есть судья, был бы как твой целитель. А с отрубанием головы вообще обхохочешься.
— Я не продумал всего, я только представил, — сказал пятый.
Му второй, о котором косвенным образом шла речь, лежал в своей кровати. Вынимая из своего мешочка, он время от времени что-то клал в рот и, подержав во рту, сплевывал в окошко.
92
Каждому было свое.
Эф третий острием ножа расчищал стык около плитки в известном квадрате пола, чтоб вынуть ее.
Му второй брал свое что-то из мешочка, клал в рот и сплевывал, показывая на фоне окна свой заметный профиль с выдающимся вперед подбородком.
Бе пятый читал книгу в синей обложке.
— О чем эта книга? — спросил третий пятого.
— Трудно сразу сказать, — отвечал пятый, — многие слова в ней непонятны, и даже некоторые буквы.