И пока нашистка Света, продолжая оплакивать свой барабан, согревалась пиалой зеленого чая с ромом, Кашин пересказывал ей свою казахскую мечту, рассчитывая в ответ услышать, о чем мечтает современный нашист, но ничего интересного она ему не рассказала – то есть мечта у нее есть, но она сводится к тому, что здорово было бы стать телеведущей в Москве, ну и все, ничего великого, а нашистская жизнь при этом – трясись шесть часов в автобусе до Москвы, а потом стой на морозе с барабаном, и никто ничего тебе не обещал, никакой страшной тайны и никакой политической интриги. Скажи спасибо, что барабан выдали.
Провожая Свету до уже мирного, митинг же закончился, метро, он ее обнял и поцеловал выше лба в волосы – ему было уже совсем не восемнадцать лет, и за прожитые годы он уже успел вывести беспроигрышную формулу, согласно которой если ты сумеешь поцеловать женщину именно в волосы, то следующая встреча у вас обязательно закончится в постели. До сих пор неизвестно, как это работает, но работает, не дает сбоев.
XV
Вечером он сел писать, как это у нас тогда называлось, программную статью – об этих митингах, зачем они, и что нас после них может ждать, и за что стоит бороться. «Натовские авиаудары по Сербии напомнили нам о нашем вековом братстве», – единственная строчка, которая болталась теперь в мониторе перед его глазами, злила его, потому что при чем тут вековое братство, нет тут ни братства, ни сербов, и это вообще не о том. Он стер эту строчку и попробовал еще раз: «Давайте смотреть правде в глаза. Не бомбежки Белграда, а отставка премьера Примакова и крушение надежд, связанных с этим человеком, вывели людей на улицы». Снова остановился. Примаков, вот тот ветеран ЦК, который радостно моргал, когда президент объявлял о его отставке – это что, в нем все дело? «Сам-то в это веришь?» – спросил он себя и отвернулся от компьютера. Тот случай, когда думать надо.
Не было ни цели, ни повода. Что было – усталость, тоска, проживаемое впустую время и модное слово того года «безысходность». И нельзя ведь даже сказать, что Россия не менялась – очень даже менялась, а Москва-то и подавно – велодорожки всякие начали прокладывать, новые пешеходные улицы, парки, много всего интересного и приятного. Но было в этом во всем что-то такое, от чего хотелось проехать по пешеходной улице на тракторе, или наблевать на велодорожку, или разбить новый нарядный фонарь в парке – не знаю, как это описать. Не хотелось мириться с тем, что это все навсегда. Из его родного города мэр уехал в Москву в министерство, работал там начальником какого-то департамента, доработал до пенсии, потом уступил свое место своему же сыну – логика самого карикатурного феодализма побеждала всегда; вон в политических новостях главные герои – президентская дочка, президентский охранник, президентские соседи по дачному кооперативу, президентский тренер по теннису, президентский спарринг-партнер по дзюдо. Мы привыкли к ним сразу же, мы не боялись их, мы даже не удивлялись, что политика в нашей стране состоит прежде всего из них – ну вот и получили, сами виноваты.
Статья так и оставалась недописанной, и Кашин включил радио, передавали новости. Задержания на Триумфальной отступили перед свежей сенсацией опять с теми же именами – двое чиновников, ответственных за срочное проведение эстрадного концерта на площади Революции около Кремля задержаны на КПП здания администрации президента с тремя миллионами (по радио сказали – «три с небольшим»; точная сумма была – 3 670 000, и вот бы Кашину кто-нибудь так округлял его гонорары) долларов в коробке из-под ксерокса. Происхождение такой суммы, значительно превышающей зарплату обоих чиновников, предстоит выяснить следствию, – об этом в специальном заявлении говорил президентский охранник Коржаков, радио передавало его голос, и он, кажется, был слегка пьян, и поэтому ему трудно было скрыть ликование. Генерал был доволен, и, значит, дело было не только в тех двоих несчастных с коробкой.
Их потом будут долго держать в тюрьме и судить, а Коржакова следующим же утром президент назначит главой своей администрации. Политологи будут говорить, что «силовая партия в Кремле одержала стратегическую победу на фоне уличной нестабильности». В общем, они были правы.
XVI
«Уличная нестабильность» – по ее поводу было понятно, какого стоит ждать продолжения, потому что те неинтересные леваки, которые были организаторами первого митинга на Чистых прудах, еще давно, еще до всего заявили и на эту субботу тоже новый митинг на площади Революции – собственно, перебить его и был призван тот концерт, за который артистам должны были платить из знаменитой коробки. Кашину позвонил пожилой журналист, которого все называли Вова, и который в последние годы заседал в каком-то унылом демократическом движении – сказал, надо поговорить. Встретились в псевдоанглийском пабе на Никитском бульваре, Вова, оказывается, обзвонил человек десять журналистов типа Кашина, и они все теперь сидели за большим исцарапанным столом, и Вова говорил, что вот этот митинг, который пройдет в субботу – он может стать началом нашей революции, вот только не хочется, чтобы это выглядело так, будто мы идем за теми леваками, тем более что в сравнении с нами они вообще никто, у них активистов человек двадцать и все, а у нас читателей сотни тысяч, и это наш митинг, а не их. Все покивали – да, конечно, митинг наш, но что мы можем сделать? Вова сказал, что делать-то ничего не надо, просто важно понимать свою ответственность. Вот про концерт слышали? В то же время и в том же месте, что и митинг мэрия устраивает концерт поп-музыки. Мы видим, что власть сделает все, чтобы сорвать наш митинг, и если это ей удастся, это будет поражение не леваков, это будет наше поражение – твое, мое, его, всех.