Все снова закивали, Вова успокоил – у лидеров его унылого демократического движения не Бог весть какие, но все-таки связи в мэрии, и они уже пошли разбираться. Крови ведь никто не хочет, все хотят, чтобы все было мирно (и все закивали еще раз – конечно, мирно, а как еще?!), и сейчас они в мэрии покажут, сколько народу только в фейсбуке заявили, что пойдут на митинг – может быть, мэрия отступит, вот такая идея.
Пока ждали звонка из мэрии, взяли еще по пиву. Кашин себе заказал виски, пиво он не любит. Вовин телефон зазвонил к полуночи – да, все в порядке, мэрия согласна, что запрещать митинг – это гарантированное побоище, и в мэрии тоже не хотят побоища. Но на площади Революции тесно, и мэрия предлагает проспект Сахарова – удобный и просторный, там места хватит всем. Сидящие за столом взвыли – Сахарова? Но суббота уже послезавтра, и все знают, что митинг будет на площади Революции, это что же получается – тех, кто придет на площадь Революции, будет бить ОМОН, а ораторы тем временем на просторном проспекте Сахарова будут говорить свои речи? Созвонились еще раз с мэрией, в телефоне уже, кажется, шумело застолье. Мэрия передала, что проблему с площадью Революции решит – милиция устроит коридор до проспекта Сахарова, и кто перепутает, сможет спокойно до него дойти.
– Нас устраивает? – спросил Вова, прикрывая ладонью трубку. Все снова закивали. Кашин взял еще виски.
XVII
Вова просил в рамках общей ответственности перед аудиторией донести до нее новость о переносе места митинга, и Кашин придумал лозунг «Площадь Революции – это там, где мы» и, чтобы понятнее – «Наша площадь Революции – проспект Сахарова». Сейчас я вообще не могу понять или вспомнить, почему эта идея не встретила возражений ни у кого из тех журналистов в пабе и персонально у меня или у того же Кашина; я просто рассказываю о ней сейчас и сам прекрасно вижу, что это был вполне откровенный ультиматум мэрии или даже Кремля, что если мы выйдем на площадь Революции, то нас жестоко разгонят. И предложенный в качестве альтернативы довольно глухой проспект, удаленный от центра города – да, это мы на него согласились, потому что мы испугались, потому что не выдержали. Просто сознаваться себе в этом неприятно, и гораздо удобнее, когда уже все случилось, спрашивать себя – это что, это мы согласились с тем, что вот этот загончик мы готовы считать местом для своего выхода на улицу? Мы что, не знали, что выход на улицу – это именно что выход из загончика, а не заход в него? Нас обманули, вот лично меня – меня обманули? А кто, а как, а когда? Я ведь сам сидел за этим столом, я ведь сам кивал каждый раз, когда меня спрашивали. Все ведь было откровенно и понятно, и никаких загадок, в общем, нет.
XVIII
Когда люди выходят на улицу, город меняется. Когда люди под надзором милиции следуют в специально отведенные места – да, город меняется и в этом случае; вот на войне, бывает, берут города штурмом, и наутро после штурма мимо разрушенных домов и сожженных трамваев по городу ползет танк, и на броне усталые люди с автоматами, а по обочинам испуганные и злые горожане – ну, понятная, картинка. А бывает, город сдается без боя, и тогда нет ни разрушенных домов, ни танка, и вместо усталых людей с автоматами – какие-то совсем не боевые мерзкие вооруженные толстяки, которые смеются, угощают детей мороженым, заигрывают с девушками, но от этого почему-то и страшнее, и противнее, чем от выбитых стекол, сожженных машин и перепуганных злых прохожих.