Нам бы, русским из России, устроить в Москве свое землячество, танцевать свои (неважно какие – все равно ведь их никто не знает) танцы у памятника Жукову на Манежной, изобрести какой-нибудь собственный стиль в одежде – не знаю, цветную обувь какую-нибудь, или шапки какие-нибудь особенные, – но мы же все индивидуалисты вопреки мифу о соборности и о горизонтальных связях, и успех – это не когда у тебя кругом свои, а когда тебя чужие принимают за своего, и когда уже всё, когда приняли, и когда ты уже можешь спокойно ехать на ослике – остановись и посмотри, не слишком ли ты изменился, не растерял ли что-то важное, не превратился ли в кого-то из тех, в кого тебе раньше хотелось бы превратиться меньше всего. И он много раз останавливался, каждый раз понимая, что да, что что-то теряю, и надо что-то с этим делать. Снова взваливал ослика на себя, шел в другую сторону, и выглядело это, наверное, действительно довольно странно, но тут уже можно было себя успокоить тем, что пускай привыкают, что да, Ванюша вот такой, последовательный в своей непоследовательности.
Так, наверное, не бывает, чтобы власть была клановая и полуфеодальная, а общество свободное и современное. Если у власти вертикаль, то и у общества вертикаль. По наследству передаются чиновничьи должности, и все остальное тоже передается по наследству. Правит надменная каста, и оппонирует ей тоже надменная каста, да и как оппонирует – дополняет ее, когда надо – оттеняет, когда надо – подсвечивает, и что бы ни происходило, все всегда останутся на своих местах, наследники всего хорошего и враги всего плохого, что бы ни было сегодня хорошим и что бы ни было плохим. Тоже, наверное, такая физика, закон то ли тяготения, то ли сохранения, но в любом случае ничего хорошего, кроме того, что нам с этим жить – ключевое слово «жить», а оно всегда хорошее.
XXIX
А вертикаль – она ведь везде вертикаль, даже в эстрадном пении, и там все было еще суровее, чем в государственных делах. Как были сорок лет назад Пугачева и Кобзон, так и оставались до сих пор. Если власть несменяема, то им-то чего меняться, чем они хуже? В шоу-бизнесе все было даже устойчивее, чем в Кремле, там-то Горбачев чуть ослабил машину, и все сразу рухнуло, как и не было семидесяти лет, а на эстраде Пугачева с Кобзоном только слегка потеснились – раз уж свобода, то так и быть, откроем дверку для новых песен, кто хочет тягаться с Аллой Борисовной – выходите.
И какое-то время действительно появлялись новые имена из провинции. Один сибирский продюсер вывесил у останкинской башни плакат «Певица, которую ждали» – это была его жена, цыганистая певица с хитом «А вокруг тишина, взятая за основу», о ней даже говорили как о новой Пугачевой – настоящая звезда, давно таких не было. Такими же популярными стали двое певцов из Сочи, русский и грузин, их в газетах называли Егоровым и Кантарией российской эстрады – русский носил на груди большой крест и пел про рассветы и туманы, моря и океаны, грузин – про рюмку водки на столе, знаменитая была песня. Три сезона подряд они собирали стадионы и не вылезали из телевизора, но потом появился мужик в гимнастерке и стал петь про родину и про армию – про комбата-батяню и про Расею «от Волги до Енисея», и еще на два сезона затянулось уже его царствование, а о сочинцах и сибирячке народ забыл. Мужику в гимнастерке на смену пришел таксист из Твери, он пел таким же голосом и под такую же музыку, но уже про тюрьму и про хулиганов, и это оказалось именно то, чего хотел массовый слушатель, но с другой стороны, тюрьма же, преступность, нехорошо такое с эстрады-то, и в газетах критики спорили, как быть с этой модой на уголовщину, и правительство возмущалось, и можно сказать, что таксиста очень вовремя застрелили неизвестные какие-то бандиты во время, как сообщалось, ночного ограбления. Сразу после президент в Кремле вручал Пугачевой орден и сказал, никого не упоминая, но все поняли, что как здорово, что мода на всякую блатату наконец-то отступила, а вы, Алла Борисовна все такая же замечательная, как были, и я рад, сказал он, быть мелким политическим деятелем эпохи Пугачевой.
Это было как у Мао после кампании «Пусть цветут сто цветов» – поиграли и хватит, никаких больше новых имен, всем оставаться на местах и слушать «Миллион алых роз», все будет, как при бабушке. Кто не понял, тем помогли – был один нефтяник ингуш, у него было хобби, он песни писал, и теперь, как будто и не изменилось ничего, устроил свой творческий вечер в «Олимпийском», и его там называли королем российской эстрады – нефтяника! Королем! Поплатился быстро. Обнаружились сразу же какие-то огромные долги государству у его нефтяной компании, в офис приезжал сам Сосковец в сопровождении бойцов в камуфляже и масках, имущество арестовали, и самого ингуша посадили бы, конечно, но он успел на машине доехать до Минска и оттуда уже улететь в Лондон. Песен больше не писал, все понял.