Еще было интересное обстоятельство – Пугачева теперь везде называла себя народной артисткой СССР, почему-то вернулась мода на старые звания, и все говорили, что это один из множества признаков возвращения советских времен, но на самом деле нет, наоборот; чем стало ценно советское прошлое – тем, что оно именно закончилось, уже прозвучал по его поводу финишный свисток, который превратил прошлое в максимально устойчивую по российским меркам систему координат, и наверное, в единственную. Звание народного артиста России сейчас, наверное, можно купить, а звание народного СССР уже не купишь, и поэтому оно бесценно. И это правило работало не только со званиями артистов – и с ГОСТами (это вообще очень странно прорывалось – вот человека переклинивает в продовольственном магазине, он выбирает молоко, и вспоминает вдруг, что можайское молоко хорошее; он не помнит, откуда он это знает, не представляет, верно ли это знание, просто что-то смутное – вкус, знакомый с детства, советское качество, и это решающий аргумент; любимый аргумент постсоветских маркетологов), и с орденами, и с воинскими званиями, и с учеными степенями, вообще со всем, и устойчивость советского в сочетании даже не с неустойчивостью, а просто с несуществованием постсоветского дала тот печальный с точки зрения любого будущего эффект, который вполне можно назвать номенклатурным реваншем – начиная с Черномырдина, для власти источником самых важных кадров стали проверенные люди из прошлого, их называли политическими тяжеловесами, и они просто по праву принадлежности к тому, уже неизменному и потому бесценному корпусу советской номенклатуры приходили и брали, что хотели. У Кашина был знакомый в президентской администрации – он вернулся на Старую площадь, на свое старое место работы, он раньше работал инструктором ЦК, и когда ЦК закончился, он начал заново долгую политическую карьеру, которая в итоге привела его ровно в тот же кабинет, из которого его, как тогда казалось, навсегда выгнал девяносто первый год. И вот интересно – что человек чувствует, когда спустя много лет приходит в свой старый кабинет, садится, может быть, за тот же дубовый стол, включает настольную лампу, снимает трубку телефона цвета слоновой кости с золотым гербом на диске – он не боится сойти с ума, он уверен в себе, ему не страшно?
XXX
Кобзона Кашин впервые увидел на Дубровке после «Норд-оста» – он пел «Вытрем слезы, врачи и артисты, мэр, президент и отважный спецназ». Это было сорок дней после штурма, самый страшный террористический акт в Москве, чеченцы захватили театр, в котором ставили мюзикл по мотивам «Двух капитанов», грозили взорвать его вместе с собой, но спецназ их опередил, был штурм, погибло много заложников и все террористы, и даже не у кого было спросить, как это все случилось – как и откуда они до Москвы доехали, откуда оружие, чего вообще хотели.
Это было время, когда «терроризм» – в серьезных газетах даже была такая постоянная рубрика наряду с «культурой» и «политикой», каждый день были новости, где-то что-то взорвалось или кто-то кого-то обстрелял. Обычно были новости с Кавказа, продолжалась чеченская война, и слово «терроризм» было таким удобным для пропаганды ярлыком, потому что одно дело вести настоящую войну, а другое дело – бороться с террористами, то есть с уголовниками, преступниками, разовые вылазки которых нарушают мирный ход жизни обывателей. Но иногда терроризм оказывался именно терроризмом, классическим и беспримесным – так было и с «Норд-остом», и с таким же кошмарным захватом школы в Осетии, а уж обычные взрывы в Москве уже и запоминаться перестали, и, вероятно, поэтому каждый раз был как первый – взрывали в метро, взрывали в троллейбусах, взрывали на улице, в подземных переходах, и Москва хоронила взорванных, и выработались уже стандарты – если погибших до сотни, то траур городской, а если больше, то общероссийский, и погибшим компенсация стандартная, и раненым тоже, в два раза меньше. Президент говорил, что нам брошен вызов, и что с терроризмом обязательно будет покончено, и каждый раз получалось, что победа над терроризмом невозможна без каких-нибудь удобных президенту политических мер – изменить конституцию, отменить одни выборы, другие, запретить обсуждать в газетах какую-то тему, не писать о личной жизни высших чиновников (это ведь тоже может быть полезной для террористов информацией), и стало даже казаться, что без терактов президенту царствовалось бы гораздо сложнее. Накануне выборов, когда Зюганов по всем опросам побеждал уже в первом туре, и не помогала даже кампания «Голосуй или проиграешь», в которой поп-звезды ездили по стране и объясняли, что без президента Россия немедленно вернется в самый глухой сталинизм, – за неделю до голосования в Москве взорвался сначала один двадцатиэтажный дом, потом другой, и президент снова сказал, что с терроризмом будет покончено – и выиграл выборы. Когда он расстреляет Белый дом, кто-то пошутит – вот не повезло президенту, что людное место и что танки пришлось выводить средь бела дня. Стреляли бы ночью, потом тоже можно бы было списать на террористов, раз уж все в них так верят.