Что не так на этой картинке? Почему огромный белый христианский народ укатился куда-то в Африку, и почему альтернативой Африке каждый раз оказывается то Кампучия в большевиками, то, как сейчас, Иран с «великой отечественной» вместо Пророка? Почему Россия не Швейцария? Вот я сейчас догоню пастуха, который ходит за звенящим своими чертовыми колокольчиками вымытым и сытым стадом, – догоню его и спрошу, почему Россия не Швейцария, он же должен знать, они здесь все знают ответ, но не говорят, скрывают от нас.
XXXVIII
Мы однажды спорили с одним осетином о генерале Плиеве – я назвал его палачом Новочеркасска, и осетин воспринял это так, что я призываю его самого разделить с Плиевым ответственность за раздавленное танками восстание – Плиев ведь тоже был осетин, и сейчас осетины считают его своим героем. Я удивился; вот уж и мысли меня не было воспринимать Новочеркасск как противостояние русских повстанцев с осетинскими танками. Танки были советские, и командовали ими тоже советские генералы. Если я начну воспринимать Плиева как осетина, то мне придется и к другим палачам Новочеркасска во главе с Хрущевым относиться сообразно их национальности. То есть если Плиев осетин, то Хрущев русский, а это ведь несправедливо.
Для меня, для русского, этнические русские среди палачей (и, конечно, не только в Новочеркасске – много ведь было этнических русских на гулаговских вышках, и в чекистских пыточных в роли следователей, и много где еще), напротив, всегда были поводом обратить внимание на то, что эти люди – если и русские, то в самую последнюю очередь.
Даже когда советская власть отказалась от лозунгов интернационала и стала выпивать за русский народ, я не вижу в этом повода распространять на русских ответственность за преступления тех наших соплеменников, которые по глупости ли, по жестокости ли, или просто за неимением других карьерных предложений надевали на себя вохровский полушубок или чекистский реглан. Если ты идешь в услужение антинациональной силе, ты прощаешься со своим народом, ты отстраиваешься от него, ты перестаешь быть его частью. Это правило не перестало работать и после исчезновения Гулага – советская номенклатура оставалась такой же антинациональной, как в тридцать седьмом году. Перестала расстреливать и пытать, но принцип самого ее существования ведь остался тот же – над народом и вне народа. Власть, никому не подотчетная, самовоспроизводящаяся и всегда противопоставленная народу – ее что, можно назвать русской? На каком основании? На основании того, что, поскольку русских у нас большинство, в номенклатуру рекрутируют из народа? Это не основание. У номенклатуры нет национальности.
XXXIX
Кашин почему-то вспомнил Патрика; они бы, может быть, так и дружили до сих пор, но, может быть, не стоило тогда так сближаться, причем в буквальном смысле – была какая-то девушка, познакомились с ней где-то и поехали к ней втроем, и, наверное, ей было трудно было выбрать между Патриком и Кашиным, и она решила и не выбирать, и Кашин смотрел Патрику в глаза, чувствуя своим членом член Патрика через какую-то тонкую часть девушкиных внутренностей, и думал, считать это гомосексуальным контактом, или все-таки нет; решил, что нет, но назавтра, когда Патрик, то ли чувствуя, что Кашин о чем-то таком думал, то ли действительно Патрику нездоровилось, стал жаловаться, что у него что-то болит, и, наверное, «она нам с тобой в хуй что-то подсыпала», Кашин подумал, что с Патриком он дружить больше не будет, ну его к черту.
И он не думал о Патрике десять лет, а теперь, когда, празднуя увольнение, отправился на Никитский бульвар, почему-то вспомнил и решил, что вот с Патриком, причем Патриком таким, каким он должен быть сейчас, десять лет спустя, то есть почти уже незнакомым, ни во что не вовлеченным, – с ним ему сейчас было бы веселее гулять по этим барам.
Никитский бульвар, и еще кусочек Большой Никитской, если заворачивать с бульвара к Кремлю – это такой спектакль какого-то модного режиссера-новатора, то есть без сцены, без занавеса, а актером может стать каждый желающий. Сюжет – ресторанная жизнь семидесятых, то ли ЦДЛ, то ли ВТО, то ли безымянный провинциальный кабак, как в «Утиной охоте» или в безымянном же фильме про красивую жизнь, которая на самом деле некрасивая. Весь сюжет вынесен в контекст – кто с кем пришел, кто к кому пересел, кто с кем подрался, и такой Михаил Круг – «ты проходишь через весь зал, бардак молчит, Галька роняет поднос, а ты садишься ко мне на колени, и я плыву».