– Госпожа Вейн, – голос не принадлежал Уэлшу, и Малика сделала вывод, что это Эдвард Вирс, – госпожа Вейн, я не держу на вас зла, поверьте. Это я виноват. Надо было либо прийти так, чтобы и вы меня не услышали, либо попросту стучаться.
Она втянула голову в плечи. Озноб не утихал. И он еще извиняется? После того, как она была готова перегрызть ему глотку? Да что с ней произошло в Ловенне, в конце концов? Ведь раньше… В Академии она точно не была такой, дикой, жестокой…
Пытаясь успокоиться, Малика разгладила складки платья на коленях.
– Простите меня, Вирс, простите. Я не знаю, что на меня нашло. Верите ли, я была готова расстаться с жизнью, но… сама.
– Ага! Так вот до чего у нас дошло, – вставил словечко Генрих, – я так и знал, что именно эти мысли бродят у тебя в голове. И именно поэтому подослал Эдварда. Надеюсь, ты уже передумала?
– Я не знаю, – она обернулась и сквозь слезы посмотрела на мужчин, – иногда мне кажется, что это был бы самый правильный выход…
Генрих быстро шагнул вперед, к ней, и ударил. Больно. По щеке.
Наверное, она должна была что-то сказать ему. Или сделать. Схватить кухонный нож и полоснуть по горлу – но не нашла в себе сил даже пошевелиться.
А через мгновение слезы брызнули из глаз, и она, обхватив голову руками, уткнулась лицом в бархатную обивку кресла. Малика задыхалась – от охватившего ее отчаяния, от обиды, от безысходности…
– Не смей так думать, – рявкнул над ухом Генрих, – иначе я найду того, кто тебя достанет даже из посмертия, поняла? А Эдвард… он теперь будет денно и нощно за тобой следить. Он будет здесь жить, поняла?
– Ты… не посмеешь… – выдавила Малика, не поднимая головы.
– Еще как посмею, – Уэлш зловеще хихикнул, – квартира принадлежит ведомству. Следовательно, я могу селить сюда всех, кого захочу.
* * *Наверное, во всей Этернии трудно было найти соседа более уживчивого, чем Эдвард Вирс.
Они негласно поделили квартиру так, что гостиная с диваном досталась ему, а спальня – Малике. Он вставал рано, куда раньше, чем она – и поэтому Малику каждое утро будил запах свежесваренного кофе. Днем Эдвард вместе с Маликой ходил по магазинам, помогал ей выбирать книги, ленты и шерстяные нитки для вязания. По вечерам они бродили по старым улочкам Пражена, кормили крошками птиц и говорили. О делах ведомства, о том, когда закончится ее, Малики, отпуск, о том, какому цирюльнику поручить изготовление накладных кос – до тех пор, пока не отрастут собственные. Они обсуждали городские сплетни, новости, которые нет-нет, да просачивались из-за стен императорского дворца. И только однажды Малика осмелилась спросить, как Эдвард Вирс стал агентом вездесущего ведомства.
Оказалось, первое впечатление не так уж и обманчиво. Когда Малика смотрела на Эдварда впервые, она решила, что ему самое место в рядах певчих – и не ошиблась. Вирс и в самом деле с девяти лет пел в хоре храма. А потом, когда ему было пятнадцать, торговец солью привез дурные вести из родной деревни. Мать Вирса умирала, застудив легкие, а на лекаря не было денег.
Тогда Эдвард бросился к настоятелю, но всем известно, что деньги, единожды попавшие в Храм, оттуда уже не возвращаются. Получив отказ, Эдвард в следующую ночь обокрал храмовую библиотеку, вынес старинную книгу и продал ее скупщику. О возвращении не было и речи, Вирс отправился домой, но по дороге его, щуплого паренька, избили, деньги отобрали и бросили на дороге умирать. Подобрали Эдварда крестьяне, и на телеге, запряженной волами, доставили к родному дому. Единственное, что успел сделать Вирс, так это в последний раз увидеть мать, когда она уже лежала на погребальном костре.
Естественно, клирики Всеблагого не оставили в покое юнца, обокравшего святая святых. Вирса быстренько нашли, бросили в казематы, а там его по чистой случайности приметил Уэлш-старший.
– Знаешь, какой у меня дар? – с усмешкой добавил Эдвард, – оказалось, что у меня дар отводить взгляд. Мастер маскировки и шпионажа, вот кто из меня в итоге получится. Так говорит Уэлш… Генрих Уэлш.
– Что ж ты не использовал его, когда вломился ко мне?
Вирс пожал плечами.
– Подумал, что консьержа будет достаточно. Мне еще учиться и учиться.
… В тот вечер они забрели в самый глухой уголок Пражена. Узкие переулки, старые стены, увитые плющом, маленькие окна – не окна, а самые настоящие бойницы. Малика присела на мраморную скамью, Эдвард опустился рядом. На Пражен накатывались фиолетовые осенние сумерки, донельзя похожие на те, что в Ловенне… Когда умер Марио Игиро.
– Ты такая красивая, – вдруг сказал Эдвард, – как тебе вообще могло прийти в голову расстаться с жизнью?