Генрих тоже привстал, и его лицо оказалось совсем близко к ее. Малика ощутила на щеках мятный холодок дыхания Уэлша – он по-прежнему любил мятные пастилки.
– Ты ведь знаешь, что такое праженская тюрьма? – прошептал он скороговоркой, – извини, но мне придется тебе это показать.
Руки Генриха взмыли вверх, замерли на уровне груди – и между ладонями как будто расцвел водяной цветок. Брызги слились воедино, образуя шар, вода стремительно помутнела, потемнела, окрасилась чернилами… И Малика, затаив дыхание, все же глянула туда. Заклятье «водяного ока» не лжет, никогда не лжет.
…Узник лежал на животе, руки безвольно вытянулись вдоль тела. От штанов остались клочья, рубахи не было и вовсе. Он лежал, распластавшись прямо на камнях, время от времени голова дергалась, точно в судорогах, и также подрагивали руки. Вместо спины зияла сплошная рана, мясо, взбитое, разорванное, повисшее клочьями. Темные струйки крови стекали по бокам и на полу собирались в липкие лужицы.
– Малика, Малика, Малика, – мухой по стеклу зудел голос Уэлша, – на, попей. Не бойся, это вода, ну же… Давай, я на лицо побрызгаю, что ли… Ну, прости, ты же понимаешь, я это не для того, чтобы тебя довести до обморока…
– Я не знаю, что тебе ответить, Уэлш, – пробормотала ведьма.
Она как будто выплывала из тяжкого забытья. Ее самые худшие опасения подтвердились.
– К сожалению, именно так у нас выбивают признание, – Генрих отстранился и поставил стакан на стол.
– И что, уже получили… признание?
– Нет. Твой приятель, дорогая Малика, на удивление противный субъект, а лунники, как ты знаешь, быстро регенерируют, нам бы так.
Она обессилено прислонилась затылком к холодной стене и уставилась на Генриха. Выглядел он как мокрая нахохлившаяся курица, куда только весь лоск подевался.
– Что ты от меня хочешь? – прошептала ведьма.
– Подпиши соглашение, и его сегодня же вечером отпустят.
– Это нечестно, – просипела Малика, – впрочем, уже не имеет значения. Ваше ведомство заполучит меня, Уэлш, я обещаю, но… Только после того, как я лично увижу графа, выходящего из стен тюрьмы.
– Ах, ты опять диктуешь свои условия. Ну что за женщина!
– Да, и только так, – упрямо повторила Малика, – мы можем отправиться вместе к праженской тюрьме, и как только граф отправится домой, я поставлю подпись на документе.
– Хорошо, – Генрих тряхнул длинной челкой и вновь превратился в холеного чиновника, – но, как ты понимаешь, я это делаю только потому, что когда-то мы были друзьями. Были ведь, а?
– Мы и сейчас не враги, – слабо улыбнулась Малика, – ведь не враги же, верно?
– Верно. Кстати, госпожа Вейн, я уже обнаружил в вас один существенный недостаток для работы агентом.
– И какой же, господин Уэлш?
– Ваша неисправимая порядочность, госпожа Вейн, – улыбнулся Генрих, – если вы позволите, я сейчас же распоряжусь на счет лунного лорда. Не беспокойтесь вы так, госпожа Вейн, даже если с него содрать всю кожу, все равно нарастет. Хотя, должен признать, зрелище не из приятных…
* * *Надо отдать должное Уэлшу, он сделал все, чтобы Малика чувствовала себя если не хорошо, то хотя бы комфортно. Пока он раздавал указания и подписывал бумаги, Малика сидела в комнате для отдыха, на мягком диване под сенью огромного фикуса. Перед ней в вазе красовались кисти винограда, ягоды золотисто-зеленые, с легким румянцем, но Малике казалось, что стоит надкусить хотя бы одну виноградину – и она свалится замертво, отравленная. Все здесь давно пропиталось ядом – и пища, и вода, и люди.
«Хорош агент, который падает в обморок при виде крови», – язвила она в душе, – «да еще и при виде крови презренной и вредоносной нечеловеческой сущности !»
А Уэлш? Тоже хорош. Хотя, если разобраться, он ни в чем не виноват. Наоборот, старается, чтобы ей не было так тяжело… Неисправимая порядочность, ха! Они слишком плохо ее знают. Или наоборот, слишком хорошо?
Мысли метались в голове, им было тесно, и виски пронзили первые стрелы мигрени.
«Ну, ничего, потерпим», – сонно успокаивала себя Малика, – «недолго уже осталось, недолго…»
– Малика, – в дверях наконец появился Генрих, – поехали.
Она встрепенулась, попыталась привести в порядок прическу, но потом махнула рукой. Какая, к йорггу, разница, прибудет ли она к тюрьме в шляпке или без? Малика тряхнула головой, локоны рассыпались по плечам – мягкие и легкие, словно пух. Плевать на приличия. Особенно теперь, когда она почти что агент его величества!