Треугольник мордочки повернулся на глобус. Усы вновь зашевелились:
– Однако эти пределы все-таки есть.
Ласт перепрыгнул на лакированный остров стола. Пополз вокруг глобуса, взгляд черных бусин прикован к макету Земли, будто к головке сыра.
– Блика может все, – говорит крыс. – Но это «все» она может только… в верхнем слое.
Я тоже запрыгнул на стол.
– В верхнем?
– Да. В коре, в кожуре, зови как хочешь… Там, где сейчас мы. И нам подобные, почти все. В верхнем слое перемира. Спуститься глубже она не может.
Я снова вгляделся в слоеную внутренность глобуса. Тонкая красная скорлупа, под ней уходящая глубоко в тень оранжевая толща…
– А что там, глубже?
– Не знаю. Для нас мантия закрыта. Точно так же, как верхний слой закрыт для людей. Даже если кому-то удается туда попасть... Выжить там, не сойти с ума и вернуться на верхний слой… почти невозможно. Мантия враждебна, как радиация. То, что творится там, за гранью нашего понимания. Лишь единицы могут чувствовать себя в нижнем слое как дома.
Ласт, наконец, оторвал взгляд от глобуса, перевел на меня.
– Например, твоя рыжая знакомая.
– Карри?!
– Может, она и не боец, но ей и не нужно. Попробуй изловить существо, которое может спрятаться там, где другие не выживут или вовсе никогда не окажутся. Смотрю, ты загрустил… Не унывай, Риф. Да, нам с тобой доступна лишь кора, но и здесь, в верхнем слое, перемир дарит кучу возможностей. Любой из двуногих душу бы продал, чтобы оказаться на твоем месте. Тот же старик в плаще, например, который тебя чуть не убил…
Мы вернулись на крышу.
Снова ветер начал теребить шерсть, под кожу забралась вечерняя прохлада. Это слегка отрезвило. Свет еще пылает над горизонтом. Мы улеглись на бетон, рядом с засохшими пятнами крови.
Одно из пятен напоминает годичные кольца дерева. Неровная окружность, внутри еще одно кольцо, чуть меньше, а в самом центре – бордовое пятно. Три слоя, как в том глобусе.
– Мантия, – произнес я задумчиво. Затем спросил: – А что же тогда в сердцевине?
Ласт поежился.
– Даже думать боюсь!
– Так-так, кот спутался с крысой…
Из-за спутниковой тарелки, грациозно ступая по бетонному ограждению, вышла кошка без шерсти. Кажется, такая порода называется сфинкс. Кошка уселась на парапете.
– Короткий шоколадный мех, желтые глаза, – продолжает она. – Бурманский, верно? В тебе кровь аристократа! Как тебя угораздило снюхаться с этим помойным отбросом?
– Ни капли достоинства, – прозвучал надменный мужской голос сзади.
На пристройке, где мы ели шашлык, теперь лежит кот. Такой же лысый. Но в отличие от светлой гладкокожей соплеменницы, его кожа темно-серая, в морщинах.
– Нам, детям перемира, дана свобода, – говорит он. – Свобода выбирать окружение. И гляньте, кого выбрал этот, с позволения сказать, кот…
В куче металлолома раздался грохот, затем оттуда же – вопль:
– Нашел!
Тоже мужской. Вернее, юношеский. Высокий и полный энергии. Но довольно мерзкий.
На гору металла взобрался еще один сфинкс. Ребра торчат, уши как локаторы, а хлыст хвоста удерживает над туловищем кинжал. Тот, что оставила Блика. Скрутив рукоятку, гибкая мышца покачивает оружие в воздухе, лезвие даже в сумерках бросает отсветы.
– Она в самом деле была здесь! – радуется обладатель сильного хвоста. – Леон будет доволен!
– А еще, – говорит кошка, – Леон не откажется выслушать показания этих отбросов. Они наверняка что-то знают.
– Ты в своем уме, Сабрина?! – возмутился морщинистый. – Ну ладно, бурого можно… Но крысу! Думаешь, Леон станет допрашивать еду? Я бы и жрать такое побрезговал! Одноразовая когтеточка, не более. У меня как раз когти затупились.
Троица стала нас окружать.
Я накрыл Ласта собой, его носик торчит из-под моего подбородка, брюхом чувствую, как крысиное тельце сжалось в каменный комок. Меня захлестнула злость, шерсть дыбом, на лапах расцвели венцы когтей, хвост мечется, как змея в агонии. Бросаю оскал в разные стороны, стараясь не упускать из виду всех трех.
Шипение!..
Как оказалось – мое.
– Гляньте-ка, – говорит кошка, – еще и драться хочет за эту крысу!
– Может, какой-то деликатес? – предполагает сморщенный. – Крыса, маринованная в кошачьей опеке? Ну, знаете, нянчишься с ней, бродишь вместе по разным местам, даже… извиняюсь, общаешься, а потом хоп!.. Мясо такой крысы обретает ни с чем не сравнимый привкус. Кто знает, может, перемир дал этому парню кулинарный талант.