– А я своего потеряла.
– Где он?
Сильвия ткнула пальцем в направлении окна.
– Там, у ребят.
– Как он сюда попал?
– Они зацепили нас вдвоем. Риччи угнал машину, чтобы покататься. Мы поехали в Голден Гейт-парк. И копы нас там и накрыли.
– Я чего-то не понимаю. Почему они к вам прицепились? Сильвия расхохоталась.
– Пошевели мозгами. Я же тебе сказала, что Риччи угнал машину. Кроме того, утром там были только мы вдвоем и на заднем сидении занимались, сама знаешь чем. – Она допила коку. – Ребята, это было как во сне! Ну, ты знаешь, как это бывает, точно? – Она вздохнула. – Мы опустили верх у машины, луна, музыка из приемника. Мы там прямо уже стояли на ушах, когда нас зацапали эти «неприкасаемые». Вот тогда уж пошло черт-те что.
– Я возьму еще коку, – поднялась Дани.
Когда она вернулась обратно к столу, Сильвия смотрела на молодого певца, который делал приглашающие жесты.
– На самом деле он не поет, – сказала Сильвия. – А только шевелит губами под пластинку.
– Откуда ты знаешь?
– Ты что, не следишь за оркестром? Кроме того, идет сильное эхо. Это только в студии для звукозаписи получается. – Она всмотрелась в лицо певца, поданное крупным планом. – Но он милашка, хотя не такой, как Фабиан. Ты сегодня получала письма?
Дани покачала головой.
– Нет, я ни от кого не жду.
– А другие получают. Я все жду письма от Риччи, но так пока и не получила. Он передал, что пишет мне каждый день. – В голосе ее была печаль. – Тебе не кажется, что эти перехватывают их, а?
– Не думаю.
– Если до завтра я от него ничего не услышу, я умру!
– Не волнуйся, услышишь, – успокоила ее Дани. Девочки замолчали, приникнув к коке.
7
Я подошел на Пристань незадолго до наплыва покупателей. Хозяева тщательно чистили лотки и прилавки, артистически раскладывая в колотом льду распростертые клешни крабов, обрамляли выкладку товаров яркими стеклянными подносами с только что сваренными розовыми креветками. Здесь же располагались лотки со свежевыпеченным грубым хлебом, и в воздухе витал аромат рыбного рынка.
Я прошел мимо Морского Музея. Рыболовецкие боты уже были пришвартованы до утра, и набегающие волны слегка покачивали их. Вдоль Пристани располагалось множество лавочек. Прилавок одной из них, почти в середине был покрыт выцветшим брезентом. На нем крупными буквами было слово «РИЧЧИО».
Я остановился. Человек, раскладывавший по соседству крабов, коротко бросил мне:
– Сегодня они закрыты.
– Вы не знаете, где я мог бы найти их?
Бросив очередного краба, он подошел ко мне.
– Вы репортер?
Я кивнул.
– Они на похоронах. Церемония состоится сегодня утром. Вы пришли взять интервью у членов семьи?
– Определенным образом.
– В мальчишке не было ничего хорошего, – разговорился он. – Никогда не помогал своим в лавке. Не хотел пачкать руки рыбой, как его братья. Считал себя выше этого. Я говорил его отцу, что он плохо кончит.
– Где будут проходить похороны? – спросил я.
– У Масконьяни.
– Где это?
– Вы знаете, где «Бимбо»? – спросил он.
Я снова кивнул.
– На другой стороне улицы, примерно в квартале вниз.
– Спасибо.
Я двинулся к машине. Мне удалось припарковаться недалеко от похоронной конторы. Она была из белого камня с мраморным фасадом. Открыв двери, я вошел внутрь.
Постояв в темноватом фойе, пока глаза не привыкли к полумраку, я подошел к указателю на стене. Моментально за спиной у меня вырос человек в темном костюме.
– Чем могу служить, сэр? – приглушенным голосом спросил он.
– Риччио?..
– Вот сюда, пожалуйста.
Я проследовал за ним до лифта. Он нажал кнопку, и дверь открылась.
– Не знаю, здесь ли еще семья. Возможно, они уже отбыли, но вы можете оставить свою фамилию в книге у дверей. Помещение А.
– Благодарю вас.
Дверь лифта закрылась. Когда она снова открылась, выпуская меня, я обнаружил, что помещение А было как раз по другую сторону коридора.
Я заглянул в приоткрытую дверь. Под аркой в дальнем конце зала стоял гроб, заваленный цветами. Толстый ковер приглушал мои шаги. Встав в стороне, я огляделся.
Вот я и нашел человека, которого убила моя дочь. С первого взгляда казалось, что он просто спит. Похоронное бюро поработало на славу.
Он был красив, с густыми черными волосами, откинутыми с высокого лба. Нос у него прямой и крупный, а линия рта говорила о жестокости и чувственности. Ресницы у него были длинными, как у девушки. Я почувствовал, как во мне поднимается жалость к нему. Ему, должно быть, было не больше тридцати с лишним.
За спиной я услышал глубокий вздох, переходящий в стон. Удивившись, я обернулся.
В алькове сбоку от арки сидел маленький хрупкий старичок на небольшом стуле с прямой спинкой. Хотя мне пришлось пройти мимо, я не заметил сидящего. Он посмотрел на меня, и в зрачках его отразилось пламя свечей.
– Я его отец, – невнятно пробормотал он. – Вы знали моего сына? Я отрицательно покачал головой, подойдя к нему.
– Примите мои соболезнования, мистер Риччио.
– Grade, – с трудом вымолвил он, пока его усталые глаза изучали меня. – Мой Тони, он не такой плохой мальчик, как они говорят, – прошептал он. – Просто ему много надо было.
– Я верю вам, мистер Риччио. – Никто из нас не является таким плохим, как о нем могут сказать люди.
Из-под арки донесся голос.
– Папа! С кем ты там говоришь?
Повернувшись, я увидел стоящих под аркой молодых мужчину и женщину. Мужчина очень походил на человека в гробу, хотя черты лица у него были грубее и проще. Женщина была в черном платье такого непроглядного черного цвета, которое носят только итальянки на похоронах. Волосы ее были покрыты длинной шалью, а на опухшем усталом лице проглядывали следы красоты.
– Это другой мой сын, Стив, – представил старик. – И невеста моего Тони, Анна Страделла.
Молодой человек изумленно вгляделся мне в лицо.
– Папа! – хрипло сказал он. – Ты знаешь, кто это такой?
Старик поднял голову.
– Он отец девчонки! Ты не имеешь права говорить с ним. Ты же помнишь, что сказал адвокат.
Старик уставился на меня, затем повернулся к сыну.
– Какая моя дело, что сказал адвокат? Я видел лицо этого человека, когда он стоял у гроба. И на нем была та же печаль, что в моя сердце.
– Но, папа, – запротестовал молодой человек, – адвокат сказал – не говорить с ним, если мы будем подавать в суд. Это может помешать нашему делу!
Мистер Риччио поднял руку.
– Стоп! – твердо сказал он, и на лице его появилось странное выражение достоинства. – Потом пусть дерутся адвокаты. А сейчас мы равны с ним, два отца, дети которых навлекли на них печаль и позор.
Он повернулся ко мне.
– Садитесь, мистер Кэри. И простите моего мальчика. Он еще слишком молод.
– Благодарю вас, мистер Риччио.
Молодой человек сердито отвернулся от нас и вышел из комнаты. Девушка осталась стоять, наблюдая за нами. Я взял два стула, стоящих вдоль стены, и один предложил ей. Помедлив, она села. Я занял другой.
– Примите мое сочувствие, мисс Страделла.
Она молча кивнула. На ее бледном лице выделялись только глаза.
– Это была ваша малышка? – спросил мистер Риччио. – Как она? Я не знал, что ему ответить. Имел ли я право сказать ему, что с ней все в порядке, когда его сын лежит в гробу рядом с нами? Он понял, что я чувствую.
– Бедная ребенок, – посочувствовал он. – Она всего лишь дитя. – Он посмотрел мне в лицо. – Почему вы пришли, мистер Кэри?
– Посмотреть на вашего сына. – Я увидел, как расширились его глаза. – Не для того, чтобы проклинать его, – заторопился я, – но чтобы выяснить кое-что относительно моей дочери.
– Не смущайтесь, мистер Кэри. Вы имеете полное право стараться помочь своей дочери.
– Спасибо, что вы понимаете меня, мистер Риччио.
– И что же вы хотели бы узнать?
– Были ли у вашего сына какие-то близкие друзья?