Ей вспомнилось, как её в первый раз «замели», на поминках давно нелюбимого мужа, когда она ввязалась сначала в ссору, а потом в бессмысленную потасовку с его дружками, пришедшими пожрать и попить на халяву в таком же бедном кафе, в каком зарезали Равиля, и она, ещё совсем девчонка двадцати двух лет, но уже вдова, прожившая в браке меньше года, попала в камеру. Там ей не повезло получить в соседки Фаю Бровь, тётку лютую, на расправу скорую.
Фая, здоровенная бабища со сросшимися в одну линию бровями, на новенькую положила глаз, без затей объявив её «своей». От такого заявления Эльвира испугалась, а от испуга окаменела. Но после того, как Бровь засветила ей под глаз кулаком, страх прошёл, оставив лишь холодную ярость. Опять? Опять⁈ Когда её оторвали от зэчки, на той живого места не было, вся морда была изорвана острыми зубами Эльвиры, которые она не задумываясь пустила в ход. И Каринке не поздоровится, если она бычить начнёт. «Пиранья» она, как же… Курица.
Когда у решётки появился дородный мужик с мясистыми щеками, вывернутыми полными губами под мерзкой щетиной, и принялся масляными глазками на заплывшей жиром роже разглядывать двух голых женщин, «Пиранья» с визгом отлетела в дальний конец камеры и забилась в углу, сжавшись в комочек.
Не понимала, дура безмозглая, что мужиков, особенно таких, как этот толстый урод, заводит женский страх. Он даёт им уверенность в своей власти и желание причинить боль, чтобы почувствовать ещё большую власть и насладиться страхом жертвы. Терпеть такое? Уж лучше пустить в ход все способы причинения боли козлам, и даже если они окажутся сильнее, разобьют тебе башку, отправив в отключку, трахнут тебя по-всякому или и вовсе прикончат, победа им не достанется.
Лучше уж сдохнуть, вцепившись зубами в чью-то глотку, как бойцовый пёс, чем скулить возле параши, как безотказная сучка. А если выживешь, то к людям можно пойти и предъяву кинуть или же самой долг взять, и никто тебе слова не скажет, потому что ты для всех в своём праве будешь, а не шмарой плечевой, по первому щелчку ноги раздвинувшей.
И когда Эльвира, нисколько не стесняясь своей наготы, подошла к решётке, и глядя в глаза жиртресту спросила, чего тому надо, тот от её голоса и тона отшатнулся на миг, а потом разозлился. Но лаяться, как она ожидала, не стал, а вместо этого швырнул ей в лицо ворох одежды. Тряпки до глазом не моргнувшей Муратовой не долетели, упав на пол или повиснув на поперечных полосах решётки, а вертухай плюнул на них и молча свалил в темноту.
Глава 4
Рус улёгся на нары по примеру дрищеватого Валеры, и скорчился креветкой. От стены тянуло холодом, из окна несло сыростью, Руслан даже позавидовал соседям за стеной, у них наверняка сквозняка не было. Правда, и света тоже, но на что тут смотреть? На кирпичную кладку? На дырку параши в углу, пустые кувшины и два помятых ведра, из которых несло блевотиной? Надо бы слить эту гадость в дыру, а то в камере вонь стоит, но говорить или что-то делать не хотелось, хотелось спать. А ещё хотелось тепла, ему даже пришла в голову мысль предложить всем сесть поближе, чтобы греться друг об друга, но он её отогнал, как стрёмную. Не настолько уж и холодно, чтобы об мужиков тереться. Вот Светку бы сюда, это да.
Мысль про рыжую девицу мелькнула и пропала, не до Светки было, не до её рыжих волос. Он в сотый раз крутил ситуацию и так, и эдак, и не мог придумать ничего, что его расстраивало и злило. Даже патлатый Валера дотумкался спросить про тюремщика, а Руслан почему-то нет. Почему? Наверное, потому что очухался последним, и того мужика в глаза не видел и не слышал.
В камере воцарилось молчание, каждый думал о своём. Руслан почувствовал, что начинает погружаться в сон, и это вдруг его привело в бешенство. Что ж они, так и будут тут сиднем сидеть и жопы морозить в беззвестности? Какого, спрашивается, хера их тут маринуют?
Он вскочил, задев пальцами ног Гараева, от чего тот аж подпрыгнул, и бросился к решётке.
— Эй! — заорал Рус в темноту, колотя по ржавым прутьям кулаком. — Эй, есть там кто? Эй!
— Тише! — шикнул кто-то, даже непонятно кто, но Руслан не унимался.