— Хозяин сказал, что на днях.
— Э-эх… За неделю я бы привёл её в нормальное состояние. А так, лихорадка может вернуться уже завтра.
— И к чему тогда с ней возиться? — цыкнул Щер. — Зулу разложит её прямо на столе, да и кончит. Ему же главное, чтобы девка белая была, он на рожу и смотреть не будет…
— Дурак ты, Щер, — презрительно бросил лекарь. — Я привык делать свою работу хорошо…
— А я нет что ли? — перебил его ублюдок.
— Судя по твоему виду, нет. Поэтому хозяин меня при себе держит, а тебя всякий раз подальше отсылает. Глупый ты, Щер, и помрёшь таким же.
— Это мы ещё посмотрим, кто первый помрёт, — проворчал обиженный урод, и отвесил мне шлепок по заднице. — Чего стоишь, дура? На, жри!
Он поставил на столик корзинку, и я накинулась на еду.
— Ишь ты, трескает как, — буркнул Щер. — Словно заработала. Ещё и мясо ей! На кой её кормить-то? Всё одно завтра под нож пойдёт.
— Дурак ты, Щер, — повторил целитель, выходя из камеры. — А знаешь, в чём твоя главная глупость?
— Ну, и в чём? — повернулся к нему урод, и свет от лампы, которую он держал в руке, сдвинулся со стола.
— Не умеешь ты язык за зубами держать, — ответил Цинь. — Как возвращаешься, сразу болтать начинаешь.
— Мне хозяин запретил в походах не по делу рот раскрывать, — погрустнел козёл. — Я только тут могу нормально разговаривать.
— Язык тебе отрезать надо, — вздохнул азиат. — Я предложу хозяину.
— Ха-ха, — хрипло засмеялся Щер, и световой круг заколыхался, то захватывая стол и миску с кашей, то освещая грязный пол камеры. — Я знаю, Цинька, любишь ты языки-то рвать! Жану, вон, вырвал. Только до меня ты не доберёшься, понял? Ты, может, лекаришка и знатный, да зато я проводник получше всяких буду! А что за проводник без языка? Вот то-то и оно!
Я отпила из кувшинчика ядрёного кваса, потом сделала ещё пару судорожных глотков, поставила кувшин на стол и закашлялась. Прижав ладонь к горлу и выпучивая глаза, дёрнула рукой, сбивая кувшинчик на бол. Кряк! Глиняная посудина с глухим треском разлетелась на осколки, разбрызгивая содержимое по полу, моим босым ногами и жёлтым сапогам Щера.
— Вот видишь? — захихикал Цинь. — Ты даже девку нормально покормить не можешь.
— Дура! — заорал урод, и замахнулся на меня.
— Эй, а ну не смей! — всполошился целитель. — Я её только-только в порядок привёл.
— Да что б тебя Зулу на части порезал, овца тупая! — жёлтые сапоги принялись давить разбитые черепки в крошку, вымещая на них злобу. — Чтоб он тебя не вертеле изжарил! Чтоб он тебе мозги высосал, дура криворукая!
Ожил Жан. Он бросился в камеру, оттолкнул от стола Щера и повелительно ткнул мне на угол кровати. Я забралась на неё с ногами, прикрылась одеялом. Щер принялся возмущаться действиями надзирателя, но тот не обращал на урода никакого внимания. Упав на колени, Жан принялся старательно собирать осколки кувшинчика. Стараниями Щера крупных набралось всего штуки четыре, а остальные были размером с мелкую монету, но даже их Жан попытался сложить в целое, словно пазл. Куда там! Подошва у жёлтых сапог оказалась твёрдая, и определить, какой осколочек соседствовал с каким, оказалось невозможно. Парочка их отлетела даже в коридор, на что вертухаю указал целитель.
Жан встал, грозно взглянул на недовольного Щера и насмешливо улыбающегося Циня, быстро сложил кувшинчик с кашей и осколки квасного в корзину, схватил урода за шкирку, и вытолкал из камеры. Под язвительное хихиканье китайца вся троица отправилась к двери, оставив меня в темноте. Убедившись, что зрители свалили, я сползла с кровати и принялась ощупывать пол под ней. Под руки лезли мелкие камешки и комки пыли, на пальцы налипла паутина, но я упорно обшаривала всё подкроватное пространство.
Ну же, неужели толстый тюремщик собрал их все? Не может быть, не мож… Вот он! Кусочек обожжённой глины уколол мизинец, заставив меня радостно выругаться. Я вылезла, держа в ладони треугольный осколок в палец длиной. Дотронулась до кромки, покрутив, выставила самый острый угол, и представила, как втыкаю его в шею или глаз кого-нибудь из похитителей. Лепота…
Завтрак, если это был завтрак, принёс Жан. Подняв повыше лампу, он дал мне возможность поесть, но при этом не вводил с меня своего внимательного взгляда. На повторение шутки с горшками я не решилась, зато в свете лампы смогла разглядеть последствия вчерашнего лечения. Кожа на руках разгладилась, пропали многочисленные точечные ожоги, и даже лицо ощущалось моим, привычным, а не надутой боксёрской грушей. Опухоли спали, возможно, и синяки прошли, во всяком случае, я не ощущала боли при прикосновении к тем местам, до которых вчера ещё дотронуться не могла. Ай, да китаец… Даже не знаю, радоваться или горевать. Но вот за то, что стала снова чувствовать себя почти здоровой, за это ему спасибо. И в пальцах сила появилась, наверняка смогу своё глиняное оружие удержать и нанести хотя бы один хороший удар. Жизнь налаживается, да? Твари.