Чтобы я шла, Жан перекинул мою руку через своё плечо и подхватил меня за талию, и даже так мои ноги еле двигались. Вертухай злобно сопел, будь я в чуть лучшей форме, у меня был бы прекрасный шанс вцепиться ему в ухо зубами и попытаться завладеть дубинкой. Ну да, мечтай, Карина…
Так, в обнимку, мы поднялись из подвала на свет божий. Контраст между убогой камерой и роскошью особняка колдуна был разительным. Вниз меня отводил урод Щер, и в подвал мы попали через какую-то пристройку, а Жан вывел меня прямиком в жилую зону, в тепло и солнечный свет. Меня даже немного отпустило, а в голове опять робко подул ветерок, разгоняя горячечный туман равнодушия.
Краем сознания я отмечала мраморный пол необычного голубоватого оттенка, белизну колонн, какие-то картины в богатых рамках на стенах коридора, по которому меня тащил Жан. Сквозь окна в коридор проникал солнечный свет, сверкая на многочисленных элементах позолоты, бросающих сверкающие отсветы. Или это была не позолота, а полновесное золото? Не удивлюсь, что именно так и есть. Вот значит, как живут торговцы смертью… Но, если честно, количество роскоши не перешло в качество. Мрамор и золото, золото и мрамор… И меха, соболиные и прочие… Кошмар! Стиль, дамы и господа, стиль определяет высоту моды, а не яркие побрякушки, расставленные по принципу «дорого-богато»!
Путешествие закончилось за очередными дверями, украшенными, ну кто бы сомневался, золотым орнаментом. Это была… пиршественная зала, наверное. К тому времени я немного пришла в себя и смогла оценить обстановку.
Ну, что сказать? Повторюсь: этому дому не помешал бы дизайнер интерьеров. Хоть какой‑то, даже самый плохонький. Потому что такого смешения стилей и эпох, причём смешения бездарного, вычурного и крикливого, я ещё не встречала. Невольно закладывались сомнения в подлинности аристократичности колдуна. Либо он никакой не аристо, либо у него конкретно так течёт крыша, и я вовсе не про кровлю особняка.
Как может соседствовать восточный антураж, с его подушками‑завитушками, гобеленами и коврами, раскиданными без всякой системы, с европейской строгой мебелью из красного дерева и чёткими линиями готических элементов декора? И вдобавок к этому ещё и африканские маски на стенах⁈ Некоторые из них выглядели древними, с трещинами и следами ритуальной краски, другие — новыми, будто только что привезёнными с базара. О, Пресвятая Шанель, дай мне сил это развидеть!
Шанель не отозвалась на мои мольбы, зато на меня уставились четыре пары глаз, от которых зависело моё существование.
Колдун, он же Вадим‑эфенди, разодетый в очередной меховой наряд, на этот раз это был плащ из чернобурки, небрежно наброшенный на плечи поверх расшитого золотом камзола. Пальцы, унизанные перстнями, лениво постукивали по подлокотнику кресла.
По правую руку сидела женщина поразительной красоты. Кожа её была белая, словно снег, ещё больше подчёркивая невероятно чёрные волосы, уложенные в сложный узел на голове, с которого на виски стекали двумя ручьями длинные локоны. Одета красавица была в японском стиле — что‑то вроде юкаты с вышитыми хризантемами. Когда меня подвели ближе, я поняла, чем обусловлен такой выбор: женщина была беременна. Её рука лежала на животе с бережной нежностью, но взгляд, брошенный на меня, был холодным и оценивающим.
С одной стороны сидел старый извращенец араб, любитель снимать кожу с юных дев, — шейх Исмаил. Напротив поэта сидел третий персонаж, ещё мною не виденный, но подозреваю, что такой же конченный урод, как и все остальные в этом аду. Третий был негром. Мне как‑то уже плевать на толерантность и инклюзивность, достала уже вся эта лабуда. Если я вижу человека с чёрной кожей и явными признаками негроидной расы, то это негр. Тем более что конкретно этот негр не вызывал ничего, кроме отвращения.
Зулу, наверняка это был он, был высок. Даже сидя он возвышался над шейхом Исмаилом, которого нельзя назвать коротышкой. Ещё Зулу был невероятно толст, такого брюха я в этом мире ни разу не видела. Голова лысая, как бильярдный шар, широкие плечи покрыты толстым слоем жира, в котором пряталась шея, толстые губы маслянисто блестели, как и маленькие глазки, прячущиеся в складках кожи щёк. На толстых, как сардельки, пальцах блестели перстни, в правом ухе сверкала серьга с, наверное, алмазом. Одет был чернокожий, неожиданно, по европейской моде: в чёрный сюртук и белоснежную сорочку с кружевным жабо, и казался гигантской жабой, обряженной во фрак.