— Как начнётся, за мной держитесь, — скомандовал Широков, делая шаг вперёд.
Тело его покрылось едва заметной дымкой, и я понял, что боярин активировал магический доспех. Пока слабый, чтобы не провоцировать врага, но в любой момент способный прикрыть не только парня, но и нас с Русланом. От мысли, что какая-никакая защита у нас всё же есть, я повеселел. Горбоносов хмыкнул, хрустнул кулаками и покрутил головой, разминая шею, пристально глядя на баронских солдат.
Между ними стояла толпа крестьян, которые то ли обезумели, то ли просто выпускали пар, щедро награждая друг дружку зуботычинами под аккомпанемент собачьего лая и причитаний тех женщин, которые не были вовлечены в потасовку.
И вдруг раздался оглушительный раскат грома, от которого дерущиеся замерли. Я перестал сжимать рукоять кинжала, висевшего на боку, и оглянулся. Барон Плио, стоявший на помосте рядом с женой, выбросил руку вверх, указывая на что-то. Все уставились в небо.
Голубь, это был почтовый голубь, летящий к замку. Гастон что-то сказал своему слуге, и тот дунул в поспешно извлечённую дудку. От пронзительного писка заложило уши, а голубь сменил направление полёта и закружился над толпой. Все молча следили, как он резко снизился на поставленную перчатку слуги Гастона. На лапке у птицы была привязана полоска бумаги золотистого цвета. Голубятничий, или как там называется его должность, быстро освободил гонца от послания, и передал полоску господину.
Барон Ламар, явно рисуясь, неторопливо разорвал нитку и расправил бумагу. Минуту он молчал, вчитываясь в строчки с невозмутимым видом, потом перевёл взгляд на Котырева, стоявшего с вновь горящим факелом.
— Баронесса Плио признана невиновной, — объявил Гастон. — Приказано доставить её и пришельцев со Старой Земли, в Старгород. А так же прибыть туда князьям Барбашину и Котыреву. Подпись: губернатор Ховрин.
— Могу я взглянуть? — протянул руку Барбашин, выходя из-за строя латников.
Гастон молча передал ему узкую полоску, эсбэшник внимательно рассмотрел сначала бумагу, даже понюхал зачем-то. Потом поднял послание и посмотрел его на просвет, словно разглядывал водяные знаки на подозрительной купюре, и лишь затем начал вчитываться в текст. Закончив, князь прикрыл глаза и погрузился в раздумья.
— Что там, Лазарь Ильич? — крикнул Котырев.
Он стоял напротив Плио, положив руку на эфес своей шпаги и сверля баронскую чету ненавидящим взглядом.
— Что? — переспросил Барбашин, очнувшись от дум, и перевёл взгляд на бумагу в руке. — А, это? Да, Борис Сергеевич, всё именно так. Баронесса признана невиновной. Надобно скорейшим образом доставить её к губернатору. М-да… И гостей наших, разумеется, тоже, да.
— Отпустить? — с бешенством в голосе переспросил усатый князь у князя лысого. — После того, как я её в той пещере чуть ли не с попаданца снял? Вот так просто? На все четыре стороны?
— Не просто, — поправил его начальник, подходя. — Всё совсем даже не просто, Борис Сергеевич. И никто Далию и Ренэ Плио на свободу не отпускает. Властью своей я приказываю взять их под стражу… Под честное слово, разумеется. Барон Плио, вы даёте его?
— С превеликим удовольствием, — проскрежетал старик, торжествующе глядя на Котырева. — Даю слово, что мы проследуем в Старгород без попыток сбежать. А также даю слово, что обращусь прямиком к царю, чтобы он покарал князя Котырева, который бездоказательно обвинил мою супругу в чёрном колдовстве, и чуть не сжёг её без суда и следствия.
— Ваше право, — спокойно кивнул эсбэшник. — Борис Сергеевич, будь любезен, отдай приказ об освобождении баронессы. И предоставь ей лекаря.
— Не надо лекаря, — заявил Гастон, незаметно подошедший сбоку. — Я лично подлечу баронессу Далию, если позволит её супруг.
— Буду рад, — после паузы, поколебавшись, согласился барон. — А теперь, кто-нибудь, наконец-то, освободите мою жену!
Старик перевёл взгляд на глазеющих крестьян, которые таращились на помост. Там стояла Далия Плио, на которой из одежды осталось разве что несколько обугленных лохмотьев, непонятно как не сгоревших в огне. Сквозь дыры… Да какие там дыры, там уцелевшую ткань в кулак можно было собрать… В общем, баронесса стояла практически голая, прикрытая лишь цепями, зачарованными верёвками и остатками рубища, в котором должна была сгореть. Примечательно, на её коже я не заметил даже покраснений от ожогов. Понятно, зачем князь жару поддавал, словно кусок стали расплавить хотел. Бабёнку эту надо в жерло Ородруина бросать, а не на костре жечь, оказывается.