Хозяйка издала короткий смешок и обернулась. Гости попятились под пронзительным взглядом карих глаз. Всмотревшись в Лёньку, Евдокия сказала задумчиво, скорее утверждая:
— Захара внук.
— Его, его, брата моего родного внучок, Лёнькой звать, — закивала баба Катя. И неожиданно бухнулась на колени: — Выручай, Евдокия! Не к кому мне больше податься.
— Поднимись, — коротко приказала Евдокия. — Вон, на лавку сядь. А ты, дедов внук, — обратилась к Лёньке, — иди, во дворе погуляй. Нам наедине поговорить нужно.
Лёнька хотел возразить, но побоялся сердитой хозяйки. Как только мальчик вышел, баба Катя всхлипнула пару раз, видимо, пытаясь разжалобить собеседницу. Не получилось.
— Сопли не распускай. По делу сказывай, — хозяйка насмешливо уставилась на гостью. Баба Катя тяжко вздохнула.
— В деревне нашей часть немецкую расселять будут. До того комендант лишь был, да трое полицаев. Один местный, Савка, двое пришлых. А отец Лёнькин красный командир. Да и Захар в большие начальники выбился, сама знаешь. В прошлом году мы всей семьёй у него в столицах гостили, я с дуру и предложила: привози, мол, Лёньку к нам на лето. Теперь все через то сгинем. — Женщина заплакала уже непритворно, но быстро взяла себя в руки и продолжила: — Вот ты быстро узнала, что Лёнька Захаров, так похожи. Вдруг, кто из соседей донесёт? Да и мальчишка своим отцом хвастает, что скоро он всех врагов победит. Галстук красный еле уговорила в саду зарыть, спрятать. На днях Савке к двери плакат прикрепили «Смерть предателям». Тот пообещал, если найдёт, кто это сделал, шкуру живьём спустит. А ведь это Лёнька постарался. Я накануне видела, как он на большом листе что-то рисует, да внимания не обратила. Дуня, приюти мальчишку. За него ведь нас всех перевешают.
Евдокия подумала и сказала:
— Оставляй. — Глаза её при этом нехорошо сверкнули, но баба Катя сделала вид, что не заметила, хоть и помнила, как подло поступил с Евдокией когда-то давно её брат. Но страх за свою жизнь, за жизнь собственных детей и внуков перевесил опасение за Лёньку. «Не убьёт же Дунька-ведьма мальчишку, а надёжнее, чем у неё, нигде его не спрячешь», — успокоила женщина свою совесть.
— Зови мальца, обедать будем, — распорядилась хозяйка.
— Да я пойду, Дуня, до темна вернуться надо, — отказалась баба Катя.
— Неволить не буду. Иди.
Женщина быстро, видимо, опасаясь, как бы Евдокия не передумала, выскочила наружу. Попрощалась с Лёнькой, игравшим во дворе со щенками. Напоследок сказала:
— Тебя обедать зовут, — и пошла прочь.
Мальчик сполоснул руки под висевшим на улице рукомойником и легко взбежал по ступенькам.
— Садись, — кивком указала за стол хозяйка, сама же ловко вытащила из печи небольшим ухватом котелок с варевом, расставила алюминиевые миски.
— Вам помочь, бабушка Дуня? — спросил Лёнька.
— Сама управлюсь. И чтоб никаких бабушек. Я тебе — Евдокия Ниловна. Запомнил?
Мальчик молчал до конца обеда. Затем поблагодарил и сказал:
— Давайте, я посуду помою. Только скажите, где.
Евдокия усмехнулась:
— Вежливый. Ну, мой, коль охота есть. За сараюшкой бочка с водой и таз. Да на, заодно, собакам еды вынеси. — Хозяйка протянула старую кастрюльку.
— А как у щенков клички?
— Никак. Как захочешь, так и зови.
Когда Лёнька, забрав посуду и корм собакам, вышел, Евдокия открыла сундук, покопалась в вещах и достала деревянную шкатулку. Открыла, слегка помедлила и извлекла оттуда венок от фаты. Тканевые цветы, когда-то белые, пожелтели от времени.
— Ну, что, Захар, — обратилась Евдокия к бросившему её много лет назад накануне венчания жениху, — ты надо мной посмеялся, теперь мой черёд. Весь в тебя внук и с лица, и нравом. Знаю, нет для тебя никого дороже — кровь от крови твоей, плоть от плоти твоей. Сердце, небось, заходится от неизвестности. Придёт время, от радости вздрогнет: выжил малец в лихолетье. Да только недолгой радость та будет. Ох, недолгой.
Женщина зловеще засмеялась. Спрятала венок, подошла к двери. Лёнька сворачивал за сарайчик, щенки дружно семенили за ним.
Евдокия вгляделась в даль, во что-то только ей видимое, и сказала уже себе:
— Тьма, тьма сгущается вокруг. Зло торжествует. Моё время. Ведьминское. Что же так нерадостно? Видать и для ведьмы «сторонка родная» не звук пустой.
Она присела на ступеньки, сама не заметила, как по щекам потекли слёзы. Зато это заметил Лёнька, возвращающийся с чистой посудой.
— Евдокия Ниловна, — присел он рядом на ступеньку, — не плачьте. У всех сейчас горе. Война. Плакать не надо. Мстить надо.
Врагов бить надо.
— Мстить, говоришь? — Евдокия с интересом глянула на мальчишку, слёзы высохли. — Пойдём-ка, мститель, сарай дровяной в порядок приведём.