За месяц до премьеры
Словно весь воздух в театре был наполнен предчувствием приближающейся премьеры. Прошло несколько прогонов, подгонялись костюмы, монтировались декорации, рабочие сцены установили новую рампу, деньги на которую Андриус буквально вытряс с директора. Репетиции шли по две на день. Изматывающие, изнуряющие. Молодой режиссёр не давал покоя ни себе, ни актёрам. Многие перестали уходить домой в перерыве между утренней и вечерней репетицией. Перекусив в кафе неподалёку от театра, возвращались и, устроившись на хлипких кушетках, диванчиках, в креслах отключались до вечера. Лола в такие моменты частенько просто лежала с открытыми глазами и думала, думала. Она заметила, что периоды душевного подъёма меняются беспросветной тоской. Успокаивающей таблетки хватало дня на два-три, потом опять начинала нарастать агрессивность. В один из таких всплесков Лола даже подралась с Иркой, высмеявшей её увлечение написанием пьес для детей. Актриса гнала прочь воспоминания о той позорной сцене. Но один эпизод всё время всплывал в памяти. Разняли их тогда Андриус и Саныч. Режиссёр отругал обеих. А вот Саныч обвинил Ирку.
— Завистливая ты баба, — заявил он. — И раньше говорил, и сейчас повторю: злобная завистливая бездарь.
От взгляда, которым одарила Ирка старого актёра, Лоле стало не по себе. А вечером того же дня она умудрилась поссориться с любовником. Чёрт дёрнул спросить: «Поставил бы ты мою пьесу, если бы был режиссёром детского театра?». И ведь ничего особенного Андриус не сказал. «Это уровень школьной самодеятельности». Обидно, зато честно. Лола же закатила истерику. Любовник поступил как обычно и делал все годы их непростых отношений: ушёл, хлопнув дверью, и отстранил «от тела». Раньше действовало безотказно. Но на этот раз Лола не кинулась мириться и просить прощения. Ни в тот же день, ни через неделю, ни через три. В неё словно вселился гордый дух Сфорца. Часто ночами она видела себя во сне в образе Катарины. Сны пугали и завораживали. Один запомнился до малейших деталей. Она, восседая на коне, наблюдала, как казнят убийц её мужа, вернее, мужа Катарины, вместе с семьями. Плач женщин, крики детей, предсмертные хрипы, кровь, текущая по мощёной камнем площади, не вызвали никаких чувств, кроме мрачного торжества отмщения. Один мальчишка выскочил из окружения и побежал по улочке. Лола направила на него коня. Хруст костей под копытами, сдавленный вскрик, подоспевший слуга, добивший умирающего, не волновали. Необходимо было наказать воина, упустившего ребёнка, посмевшего не выполнить её приказ. Лола достала из ножен саблю и со всего маха плашмя хлестнула виновного. На лице и руке, которой он успел прикрыться, выступил багровый рубец…
После пробуждения стало страшно, неужели она сама такая жестокая? Впервые появились мысли о самоубийстве. Однажды Лола заметила, как Андриус разговаривает с Иркой, весело смеясь. И она решилась. Способов покончить собой в Интернете было описано много. Один подошёл идеально. После смерти бабушки остались ампулы с её лекарствами. Вкупе со спиртным употребление одного из них убивало наверняка. Но Лола задумала уйти из жизни не просто, а в театре. После премьеры. Представила, как она лежит на кушетке с выпавшим из рук бокалом. В образе неистовой графини. Такой её найдёт Андриус. Он упадёт на колени и будет целовать её уже холодную и безжизненную. Да, это то, что нужно. Лола достала ампулы, посмотрела срок годности, и сама себя высмеяла: можно подумать, есть разница умереть от просроченного лекарства или от годного. Она набирала из ампул лекарство шприцем и сливала в стеклянный пузырёк с крепко закручивающейся крышкой.
В обед она заявила Жанке, что в кафе не пойдёт, нет аппетита. Убедившись, что подруга ушла, Лола достала из тайника полбутылки коньяка и вылила туда лекарство. Взболтала. Осадка не было. Напиток и выглядел, и пахнул как обычно. Определить, пригубив, каков стал на вкус, не решилась. Мало ли, может и это уже будет убойной дозой, а уходить пока рано. Полюбовавшись на свою работу, Лола вернула бутылку в тайник и прикрыла нишу покрывалом. Жанка не найдёт, раз до сих пор не нашла, а остальные по чужим гримёркам не шарят. Сделала она это вовремя, подруга, легка на помине, заявилась с двумя бумажными пакетами в руках. Дверь осталась открытой.
— Здесь поедим, — заявила Жанна. — Твоя голодовка не принимается. Да, сейчас столкнулась с Санычем, совсем сдал старик. Идёт, бормочет что-то о призрачной даме. Как бы белочка не посетила.