— Любимец Осени должен навек остаться в сентябре. Осень целует в макушки избранных, окрашивая их волосы в цвет листьев.
Стас почувствовал, как глаза застилает пеленой ярости. Словно неведомая сила подкинула его с места. Он подскочил к маньяку и изо всех сил ударил кулаком в лицо. Мужчина упал. Следователь с остервенением принялся пинать его, лежащего, не оказывающего сопротивления.
— Стас, на, свяжи ему руки, — раздался спокойный голос девочки. Следователь повернулся и сквозь рассеивающуюся пелену увидел протягиваемый ему шарф.
Первыми прибыли медики. Зяблику зафиксировали шею и на носилках понесли к машине. Вики порывалась тоже поехать, но её не взяли.
Следом прибыла опергруппа. Игорь Рябченко, заступивший на дежурство, скептически глянул на кровоподтёк на лице задержанного и съязвил:
— Вах, как нэ стыдна подозреваэмых бить!
— Эй, дядя, хорош кривляться. Никто никого не бил. Этот урод сам мордой о дерево ударился, когда убегал, — заявила Вики.
— А это что за пигалица? — удивился «вечный старлей».
— Свидетель, — с достоинством ответила девочка.
— А вот я сейчас свидетеля и допрошу, — пригрозил Рябченко.
— Обломись, — не испугалась Вики. — Несовершеннолетних можно допрашивать только в присутствии психолога. И показания я буду давать только ему, — девочка кивнула головой в сторону Стаса, с удовольствием наблюдавшего, как вытянулось лицо у «вечного старлея».
Спустя несколько дней Стас выходил из здания Третьей городской больницы, где находился Зяблик.
На скамейке у входа сидела Вики.
— Не пускают, — пожаловалась она, показав пакет, с передачей. Затем добавила: — Привет!
— Привет, — ответил следователь и присел рядом. — Меня тоже не пустили. Завтра пустят. Завтра твоего друга из реанимации переводят. Правда, говорить ему пока трудно.
— Ничего, я и за двоих говорить смогу, — обрадовалась девочка. Посидели молча. Затем Вики сообщила: — А двухэтажки сносят. И парк тоже. Сегодня машин нагнали. Будут на этом месте строить ледовый дворец. Представляешь, как здорово! Ну, я пошла. До встречи.
Стас остался сидеть. Он смотрел на деревья с разноцветной листвой, на дорогу за больничной оградой и думал: «Не так уж и плох этот старик-город. И всего-то надо было снести развалины парка и пустующие дома. Домам не пристало стоять пустыми, там должны жить люди, создавать семьи, мечтать, любить. Кстати, а не позвонить ли Дашке?»
Лик сатаны
Имение Сосновое, 1901 год.
«... Смутно. Пасмурно. Нет покоя душе мятущейся. Злые времена грядут, лихие. Отринут чада веру истинную. В скверне погрязнут, во блуде. И явит свой лик сатана. И вздрогнет земля, умывшись слезами кровавыми... »
Павел Игнатьевич закончил перевод со старославянского откровений Нижнереченских старцев, отложил свиток и тяжко вздохнул. Некстати оказалась просьба давнего знакомца. Ох, некстати. А и не откажешь. Хорошо помнил Павел Игнатьевич, благодаря чьей протекции разрешенье на раскопки кургана скифского было получено быстро да без проволочек. Потому и услышав: «Переведи мне, Павлуша, документик один», взялся безропотно. И это вместо того, чтобы опись предметов, в раскопе найденных, вести.
Учёный бросил взгляд на ящики, громоздящиеся в кабинете. Не пустышкой курган оказался, богатым захоронением. А уж какой сюрприз преподнёс! Павел Игнатьевич перевёл взгляд на стол, где на возвышении лежал золотой перстень с крупным, не менее десяти карат, красным бриллиантом. Учёный принялся рассуждать, не замечая, что делает это вслух.
— Откуда же ты такой взялся в наших степях? Понятно, что не из Бразилии или Австралии, а из Африканского месторождения, но как?.. Через чьи руки прошёл, чьи перста украшал? Почему ни в каких хрониках не упомянут? Красный алмаз, камень царей и великих полководцев... — после нескольких минут молчания, он задумчиво произнёс: — А ведь тебе, голубчик, имя дать надобно. Всем редким да крупным бриллиантам прозванья даются: «Великий могол», «Кохинур», кто там ещё? А, «Орлов».
Выглянувшее из-за туч солнце осветило кольцо, заиграв кроваво-красными всполохами. Павел Игнатьевич бросил короткий взгляд в сторону отложенного свитка и усмехнулся.
— Даю тебе имя «Лик сатаны». Так же прекрасен и зловещ. Да и след кровавый за тобой, несомненно, тянется не малый. Вот с тебя-то, голубчик, опись и начнём-с. Такой находке по ранжиру полагается первой стоять.
Павел Игнатьевич подтянул к себе стопку чистых листов и взял «Вечное перо» Паркера, подарок коллег к юбилею. Бисер мелкого почерка покрывал белую бумагу под скрип новенькой ручки. Мерно тикали большие напольные часы. Жужжала и билась в стекло муха. Сверкал под лучами солнца камень, молчаливый свидетель прошлого. Воцарившийся покой и умиротворение нарушило нечто чужеродное — осторожные крадущиеся шаги. Но увлечённый работой учёный их не услышал.