— Зёма, беги!!!
Зёма не двигался, словно парализованный. Старик вновь поднял шашку. От двери раздался выстрел. Пуля попала в руку семёновца. Старый вояка, не оборачиваясь, перехватил шашку левой рукой и вновь намахнулся. Но пуля оказалась быстрее. Капитан, а это его с бойцами привела монголка, стрелял на поражение. Вахмистр Баргин рухнул навзничь. Капитан разглядел, что сотворил старик с его бойцом. Он с криком всадил в грудь убийцы все патроны и продолжал нажимать на спусковой крючок, щёлкая в холостую.
— Товарищ капитан! Товарищ капитан! — крик одного из бойцов привёл ротного в чувства, и он кинулся дрожащими руками развязывать Беляка, приговаривая:
— Сейчас, сынки, потерпите, сейчас.
Бойцы развязали Зёму. Монголка подошла к подоконнику, взяла голову Бая, прижала к груди и принялась укачивать, как ребёнка. Тень отделилась от стены, взлетела к потолку и грифом, увидевшим добычу, ринулась вниз. Тэрэн выбрал нового хозяина.
Наши дни.
Мужчина смотрел в окно, медленно возвращаясь мыслями из прошлого. Он прислушался к своим ощущениям. Никакого отзвука былых переживаний и страстей. Кстати, что касается страстей. Любовница стала невыносимо нудной. Угораздило связаться с замужней. Она, видите ли, готова бросить мужа и детей. К чему подобные жертвы. Его вполне устраивает нынешнее положение дел. И так пошёл навстречу, чтобы не афишировать отношения допустил её в эту квартиру, логово, убежище. Ключи дал. Где были мозги. Красавица? Несомненно, но даже идеальная красота может дико раздражать. А что, если... Мужчина замер от неожиданного озарения. Можно одним ударом убить двух зайцев: принести жертву и избавиться от любовницы. От входной двери послышался звук поворачиваемого ключа в замке. Да, пусть будет так. Но сначала они проведут незабываемую встречу.
Вместо любовницы в комнату вошёл средних лет человек, седой в мешковато сидящем костюме. Мужчина подался к столу. Пришелец опустил руку в карман пиджака и произнёс:
— Ну, здравствуй, Зёма. Узнал?
— Узнал. Убить меня пришёл? А как же старая армейская дружба?
— Ты уже не Зёма. Ты — тэрэн, — произнёс незваный гость.
Мужчина подскочил к столу и выхватил из ножен клинок. Сзади раздался выстрел. Видимо, предупредительный. Носивший когда-то кличку Зёма с разворота намахнулся шашкой. Но бывший армейский друг тоже не шутил и выстрелил снова. Пуля попала в грудь. На стене появилась тень. Лежащий на полу мужчина стремительно менялся, явственно проступали морщины, волос покрывался сединой, накачанные мышцы словно сдувались. Дыхание становилось реже. Перед последним вздохом он посмотрел в склонённое над ним лицо.
— Спасибо, Беляк, — улыбнулся и затих.
Старший следователь Беляков почувствовал, как глаза заволокло слезами.
Тень сорвалась со стены. Чёрный дым удавом обвился вокруг Белякова, словно пытаясь проникнуть внутрь. Достигнув волос, уже полностью седых, шёлком скользнул вниз и взлетел к потолку.
Следователь опустился в кресло, наблюдал, как тень постепенно бледнеет, и бормотал:
— Тэрэн, не вселившийся в нового хозяина, отправляется в преисподнюю, к Эрлик-хану. Ещё немного и всё будет кончено.
В квартиру ворвалась группа захвата.
— Назад! — крикнул Беляков.
Но было поздно, тень грифом, увидевшим добычу, рванулась вниз.
Кудеярова поляна
Высокий монах медленно шагал по неприметной лесной тропке. Но и не будь тропки, не сбился бы с пути. Сколь здесь хожено-перехожено, захочешь — не забудешь. Отец Иона, такое имя путник получил в монастыре, остановился, тяжело опершись на посох. Присел бы на землю, да потом не встать. Ноги совсем не послушны стали. И то — сколь проклятий ему слали, пока в миру жил, видать, какое и дошло. Монах криво усмехнулся и двинулся дальше. Из кустов справа выпорхнула малая птаха, пронеслась мимо лица, чуток крылом не задела. Отец Иона отшатнулся, побледнел. По спине пробежал холодок. Вспомнился крик Дарьин: «Не будет тебе покоя ни днём ясным, ни ночью тёмной. Будь то птаха малая, будь то змейка серая, будь то нетопырь ночной — во всех тварях живых будешь видеть души, тобой загубленные. И за мою любовь проклят будь!»
Дарья… Убил он её за те слова. И рука не дрогнула, и сердце не защемило. А любил ведь, до сей поры любит. Который раз в годовщину приходит помянуть. Под дубом тогда зарыл. А вина всегда терзала. Не за то, что порешил, за то, что по-людски не похоронил. Крест бы поставить на могилку. Да раньше не сподобился, а ныне уж и не успеет. Монах точно знал — этот раз последний. Чувствовал дыхание костлявой за спиной. Близко смертушка подступила: то рукой сжимала сердце ретивое, то в спину словно кол втыкала, то ноги сковывала дыханьем ледяным.